Успех (сборник) стр. 258
…Молодой монах перегнулся через стол. Был он из сорокатысячников, принял постриг по церковному призыву, и откомандирован в село в целях разъяснения генеральной линии Вселенского Православия на местах. Местным он не был, никого в округе не знал, и староста крепко надеялся, что погостит-погостит залётный гость, да и уедет себе восвояси.
— Вот, понимаешь ты, — горячился монах, — когда лава идёт конная, да на пулемёты… Страшная вещь пулемёты эти. Как горох люди, как горох с коней сыплютси… И вот, понимаешь ты, Их Высокоблагородие, в мундире белом, парадном, на белом жеребце, да как взмахнёт шашкою, как закричит: «За Царя! За Веру! За Русь Святую! По красным выблядкам — а-арш!» Ну и такое тогда со мною сталося от этих его слов… Вроде как ужо и земли под собой не чуйствуешь, а небо вот оно рядышком… И не страшно… Многонько тогда наших туды ушло, на небо-то… Зато красных положили всех. А главного их, комиссара, пленили. Он, грят, один десятерых наших руками заломал, такая в ём силища была. И вот, связали его, привели к Их Высокоблагородию. А тот комиссар весь из себя огромный, понимаешь ли, в два роста обыкновенных человеческих, и весь шерстями зарос, страху-то… И воняет от него дюже… то ли псиною, понимаешь ли, то ли кровью гнилою, бес его разберёт…
Монах смутился скверного слова, плюнул через левое плечо, меленько перекрестил себе груди, и даже чуть осадил назад, но потом снова переломился через столешню, и с горячностью продолжал рассказ свой:
— И вот, понимаешь ты, его волокут, а он нейдёт. Так Их Высокоблагородие с коня спрыгнуло, подходит к самому этому чудищу, комиссару, и этак в глаза его смотрит. Так тот морду-то свою воротит, не выдерживает, понимаешь ты, взгляду Их Высокоблагородия… Так Их Высокоблагородие мундир-то белый на себе рвёт, и Крест Христовый, из себя золотой, в брулиантах, личный Матушки-Императрицы подарок,
с грудей сымает, и комиссару тому в рыло его поганое суёт… Так тот на колени пал, завыл страшно, и, понимаешь ли, тут же прямо на месте издохнул…
Старосту одолела дремота, и он едва успел укрыть зевающий рот горстью. Такие сказки он не раз слышал от прохожих людей, которых много прошло через село после Гражданской.
— Да, были времена, — вежливо поддержал он гостя в его разговорах, — Теперь уж не то… Не те уж люди пошли… вера оскудела…
Обыкновенно такой зачин имел успех, и дело кончалось распитием четверти, но монах моментом наёжился.
— Как не то? То есть как это не то? Новая Русь отстраивается, это что ли не то? Я, понимаешь ли, в самой Москве был, так там такое творится! Великая идёт стройка, великая!
Староста прикрыл глаза, чтобы не выдать в них интересного блеску. Если чернец и впрямь побывал в Москве, значит, дело серьёзно…
— А скажи-к ты, мил человек, — ввернул староста, — что там такое в Москве творится? У нас, вишь, дикость…
Монах аж задохся от ощущения чувств.
— Эта… значит… Москва, она Москва и есть. Всё агромадное… народищу-то… черно от народу. После гражданки-то, городу от народу-то многонько полегчало. Кто на войне полёг, кто от голодомору… А сейчас карточки-то отменили, в лавках продают жамки пшеничные,