Утреннее сияние стр. 149
было детей, а я знала, что они безумно их хотят. Пусть они воспитают моего сына.
Вы, наверное, подумаете, что я поступила очень эгоистично, но у меня не было иного выхода. Я могла по-настоящему жить только на море. К тому времени я чувствовала себя больше амфибией, чем человеком. Я улавливала малейшие движения морских течений и понимала парящих над морем птиц лучше, чем людей. Недаром мать всегда называла меня «дитя воды». Все, что я могла сделать для своего сына, – это обеспечить ему нормальную, спокойную жизнь. Так я и поступила.
Алексу было три месяца, когда я оставила его. Я знала, эти люди воспитают его как собственного сына. Он никогда обо мне не узнает, но я осознанно пошла на это, хотя сожалела об этом решении всю свою жизнь. Я помнила, как передала его, розового и пухлощекого, со светлыми, как у отца, волосами, в руки Сэнди Милстед. Малыш протянул крохотную ручку к ее щеке и улыбнулся, как будто уже забыл меня.
Я уехала, но потом вернулась. Я возвращалась много раз. Алекс и не подозревал о моем существовании, но я знала о его жизни все. Оставаясь в тени, я тайно наблюдала, как он рос, ходил в детский сад. Я уплыла вслед
за ними на Гавайи, когда погиб его приемный отец. Я умирала от страха, когда он уехал работать в Судан, следя за новостями в каждом порту, в который заходила. А потом, когда он переехал на Лодочную улицу, мое сердце наполнилось гордостью. Он и должен жить здесь, в доме своего отца. Разумеется, я тоже приложила к этому руку, анонимно сообщив его агенту по недвижимости, что некий плавучий домик выставлен на продажу. А остальное довершило провидение.
По озеру скользит каяк, и я киваю сидящей там парочке. Мне теперь не надо скрываться от людских глаз из опасения, что меня узнают. Моя красота поблекла. Я теперь совсем старуха. Пенни, которую они помнят, теперь совсем не та – морщины избороздили ее лицо, а седые космы совершенно не похожи на ее роскошные волосы.
Но Лодочная улица не утратила свою магию, и в этот день она великолепна, как никогда. И на ней снова царит любовь.
Я улыбаюсь, наблюдая, как моя внучка Грэйси играет с маленьким корабликом. Я узнаю в ней себя. Та же жизненная сила, те же искрящиеся глаза.
Я познакомилась с Адой, не совсем близко, конечно. Я не раз наблюдала за ней на причале по утрам. Она часто плакала. У нее, должно быть, нежная душа. И ей, как и мне, нравится вьюнок, который год за годом, сколько от него ни пытались избавиться, обвивает своим тонким стеблем кадки с цветами и ограду. Ада так нежно прикасается к цветам, словно понимает их тайный язык.
Вот она подошла к Алексу и положила голову ему на грудь. Эта женщина любит моего сына. А любовь – это все, что я для него хотела. И теперь он ее обрел.
Я давно простила Наоми и даже Джина. Жизнь слишком коротка, чтобы отравлять ее горечью воспоминаний. И я думаю о Декстере чаще, чем можно было бы предположить. Наши отношения были запутанными, но между нами была любовь, настоящая любовь. Может быть,