Узелок на удачу стр. 7
местечко, ощущает боль и холод… но он уже мертв. И висеть ему так недвижным, безмолвным коконом, пока паскуда-паучиха не высосет его до последней капли. И снова выйдет на охоту…»
На этом месте ведун окончательно отрубился и брякнулся лицом в тарелку с вылущенными рачьими останками, а Данька потом три ночи кряду не мог толком уснуть: все чудился за стеной избушки скрежет паучьих суставов, мерещились во тьме почему-то горящие желтым глаза (бедного кота, привыкшего мышковать в каморе, Данька перед сном решительно брал за шкирняк и вышвыривал за порог). Самым же страшным было ощущение полнейшей беспомощности, когда спросонья не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, а над ухом, чудится, вот-вот защелкают паучьи жвалы… В конце концов другие работники выкинули Даньку ночевать в сени на пару с котом. Надоело просыпаться от воплей.
А кому-то такое – на самом деле.
Парень нервно нащупал в кармане склянку с зельем. Если, не приведи боги, тяпнет его паучиха, одно спасение – выпить эликсир не позднее, чем через двое суток, покуда яд еще до сердца не дополз и руками двигать можешь.
А этот, вон, уже еле башкой шевелит…
Данька попятился.
Извини, мужик… Слишком поздно тебя отсюда вытаскивать, без оттягивающей гибель паутины не проживешь ты и дня. Только одно мне остается для тебя сделать. Вот только духу немножко наберусь… не доводилось мне еще… человека…
Чего греха таить, была в Данькиных мечтах и прекрасная дева, спасенная из липких тенет… нет, не подумайте чего, Шарася у него любимая и единственная, но помечтать-то можно? Еще утром до того приятно было героем-избавителем себя представлять, а теперь, глядя на умирающего – стыдно… И за мечты свои идиотские, и что ничем помочь ему не можешь, и что побрякушки золотые, может, ему принадлежавшие, у него на виду по карманам жадно рассовываешь…
Мужчина из последних сил мотнул головой, паутина слабо вздрогнула.
– Да не бойся, прикончу я тебя, не оставлю на муку, – попытался успокоить его парень, снова присаживаясь и разворашивая тряпье. Глаз его не подвел, среди обрывков шелковой ткани обнаружилась прекрасно сохранившаяся шкатулка с махоньким серебряным замочком. И сама вся в каменьях, и погромыхивает чем-то – берем. – Сейчас… погоди чуток…
Годить умирающий не пожелал: снова попытался дернуться, захрипел. Словно что важное сказать хотел.
– Ну ладно, ладно… – Парень вытащил меч, нерешительно перемялся с ноги на ногу. Виновато и заискивающе глянул человеку в лицо, словно прося поддержки.
Воздух тоненько зазвенел, принимая в себя нечто невидимое и неощутимое.
«Обернись».
Данька, как завороженный, смотрел в голубые стекленеющие глаза, где двойным отражением шевелилось что-то черное, жуткое, приближающееся.
«Обернись».
Он медленно, словно не своей волей, повернул голову.
Она больше смахивала на громадного клеща, восьмилапого, приплюснутого сверху, с маленькой, наполовину утопленной в теле головой. Поворачивать ее паучихе не было нужды – несколько пар глаз позволяли ей одновременно наблюдать за происходящим слева, справа, впереди и сверху. Не в норе сидела, гадина. Выползла откуда-то из леса, беззвучно, а вовсе не с жучиным потрескиванием, как в Данькиных кошмарах, переставляя суставчатые ноги.
Размышлять было некогда, бежать некуда.
Умный рыцарь никогда не подпустил бы паучиху так близко. Умный ведун нипочем не стал бы рубить ее поперек клацающих жвал,