В белую ночь у костра стр. 10
каменного лба — он нёсся, как птица! — на секунду исчез в брызгах потока и опять возник, но уже на ровной глади плёса, стоя во весь рост и помахивая в воздухе рукой…
Он попал в струю, которая быстро несла его к нашему — правому — берегу, потому что река поворачивала здесь налево.
Возле берега он соскочил с бревна и направился к нам, широко шагая, а бревно медленно поползло дальше.
Чанг коротко тявкнул и кинулся вниз по берегу.
— Он его разорвёт! — крикнул я.
— Не беспокойся!
— А кто он, этот человек?
Дядя ничего не ответил.
Человек уже подходил к нам, неся на руках Чанга — тяжёлого Чанга он нёс, как пушинку, а Чанг вертелся у него на руках и весело повизгивал, пытаясь лизнуть его в нос.
Человек был намного выше дяди — прямо великан! У него были белесые волосы и бледные голубые глаза — как поздние васильки во ржи. Он был мокрый с головы до ног. Под мышкой он держал четырёхколенное удилище — то, что мне издали казалось палкой, — разобранное и связанное бечёвками.
Человек опустил Чанга на землю и кинулся к дяде. Они обнялись как сумасшедшие — так, что кости захрустели! — и трижды облобызались. Чанг прыгал вокруг них — тоже как сумасшедший.
Несколько секунд человек молча смотрел на дядю, держа его за плечи, потом сказал:
— Сколько воды утекло, как мы не видались! Я тебя очень ждал!
Голос у него был сиплый.
— Познакомься, — сказал дядя. — Миша, мой племянник…
— Порфирий, — прохрипел человек, протянув мне руку.
Моя рука просто потонула в его ладони!
— Ну, пошли, пуншику выпьем за встречу, — сказал дядя.
— Пойдём дак! — рассмеялся человек.
Нетленное сердцеПалатка наша стояла на высоком бугре, над изгибом реки.
«Весёлое место», — как сказал Порфирий, когда мы подошли к стоянке.
Костёр наш давно молчал, зола была чёрной и мокрой от дождя, угли потухли, и дядя сразу же послал меня с котелком по воду, а потом за дровами, а сами они с Порфирием о чём-то там разговаривали. Я понимал, что им нужно поговорить, может быть даже побыть одним — я сразу понял, что Порфирий не простой человек, — и всё-таки мне было обидно, что меня отослали.
Я собирал сухие дрова в небольшом распадке позади бугра. Здесь притулилась полуразрушенная избушка, без крыши, с развороченными стенами, а вокруг неё вся земля была чёрная, обгорелая, торчали из земли высокие обгорелые пни и целые сухие, подгоревшие снизу деревья с голыми сучьями, и повсюду — вокруг мёртвой избушки, мёртвых деревьев и пней — буйно рос на чёрной земле красавец иван-чай, высокий, пирамидальный, с тёмно-розовыми цветами на верху стебля.
Печальное
было место — хотя иван-чай не был печальным — и тихое: шум реки сюда почти не доносился.
Я быстро набрал обгоревших палок и полешек, связал их верёвкой, взвалил вязанку на плечи, прихватил ещё правой рукой длинный сухой можжевеловый корень и полез вверх по склону.
Когда я вылез на бугор, я сразу же услышал монотонный шум реки и увидел, что наш костёр уже дымится, в белом дымке над ним вспыхивают иногда язычки огня, а дядя с Порфирием стоят и разговаривают. «О чём они там говорят?» — подумал я.
Облачный потолок над землёй просветлел. В сущности, это был не один потолок, а несколько: облака текли