В белую ночь у костра стр. 160
то грудью, то боком, и пили из кружек горячий чай, который вскипел на костре молниеносно, и судороги мои постепенно улеглись, я уже не дрожал, я наслаждался этим огромным костром!
А потом мы поставили палатку. Мы, конечно, опять сразу промокли, пока ставили палатку, но всё-таки нам было тепло, а когда мы палатку поставили, мы затащили в неё наши «универмаги» и переоделись во всё сухое, потому что в «универмагах» всё было сухое, вещи в них были тщательно упакованы в клеёнчатые мешки. Мокрую одежду мы выкинули наружу до утра, а сами сидели в тёмной палатке, по которой хлестали пулемётные очереди дождя, швыряемого ветром. Чанг тоже залез в палатку, он лёг, свернувшись клубком, у нас в ногах и всё ещё вздрагивал, потому что он не мог переодеться во всё сухое, как мы, и чаю он тоже не пил, он просто поел вяленой рыбы, а теперь сушился по-своему, по-собачьи, свернувшись в плотный клубок и выпаривая из себя воду своим собственным теплом. На это, конечно, нужно было много времени. Но вскоре он тоже должен был согреться — я ему это всё время говорил, подбадривал его. В полутьме палатки засветились красные огоньки — дядина трубка и козья ножка Порфирия. За брезентовыми стенами была глубокая серая ночь; это была уже не белая ночь, а серая ночь, потому что белая ночь осталась где-то за тучами, и солнце было за тучами, и луна, и три бледные звёздочки — всё было за тучами, где-то в неизвестности.
Я лежал на спине, завернувшись в одеяло, подложив руки под голову.
— Сколько воды утекло, — сказал я. — Подумать только!
— Это ты о чём говоришь? — раздался в темноте дядин голос. — О первой революции?
— Я говорю о воде! — сказал я. — Сколько сегодня утекло воды, всего за несколько часов.
— А-а, — сказал дядя.
— К всхожему солнцу погода будет, — просипел Порфирий.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Да уж знаю, — ответил Порфирий. — Может,
днём ещё чуть побрызгает, а завтра вечером совсем тепло станет…
— Вот тогда опять позагораем! — сказал я. — На плоту.
Мы помолчали, прислушавшись к дождю: над землёй стоял бесконечный звон, и шёпот, и треск, и плеск — от миллиардов капель.
— В такой дождь хорошо рассказывать, — сказал я.
— И спать, — сказал дядя.
— Всё-таки лучше рассказывать. Тем более, что ты опять прервал на самом интересном…
— Это ливень прервал, а не я, — сказал дядя. — Подвинься, я сяду…
«Ну, раз сядет, то и начнёт!» — подумал я.
Я повернулся на правый бок и положил голову на согнутый локоть, приготовившись слушать.
Дождь снаружи вроде притих: вернее, это ветер прекратился, и дождь стал монотонным, а когда дядя заговорил, голос дождя совсем отошёл в сторону, я уже его не слышал, я слышал только дядю.
— …Тюрьма, в которую попал Потапыч, была небольшой. Это была уютненькая тюрьма на окраине Елисаветполя. Было в ней не так уж страшно — бывают тюрьмы пострашнее: каменные мешки! — но эта тюрьма произвела на юношу тяжёлое впечатление именно потому, что это была его первая тюрьма. Он сидел в пустой камере, кусая губы, и думал о матери, которую едва успел обнять, об отце, об оставшихся на свободе товарищах — да мало ли о чём! — всё это были думы невесёлые…
Дядя замолчал, раскуривая трубку, и