В белую ночь у костра стр. 163
сразу сойти с места.
Через минуту дядя, Порфирий и Чанг стояли рядом.
Мы молча смотрели на плот, который уже был недосягаем. Он бежал всё быстрее и быстрее посередине реки…
— Как я удачно проснулся! — сказал я.
— Чрезвычайно удачно! — воскликнул дядя. — По наитию!
— Как — по наитию?
— По велению свыше! — усмехнулся дядя. — Ещё удачнее ты привязал плот! Молодец! — Он мрачно почесал волосатую грудь.
— Ничего дак, — сказал Порфирий. — После драки кулаками не машут. Неделя ходу — и мы дома…
— А на плоту? — спросил я глупо.
— А на плоту мы бы шли два дня! — сказал дядя.
Я понял, что дела мои плохи. «Лучше молчать, — подумал я. — Молчать как рыба. И всё!»
В это время ненадолго выглянуло солнце, и всё вокруг засверкало. Мы пошли назад к палатке в этом сверкающем мире. Над палаткой стояла высокая ель с широкими, мощными лапами, свисавшими до самой земли, и каждая еловая иголочка держала на кончике огромную каплю. Все эти капли переливались в солнечных лучах, как драгоценные камни. «Такую бы ель на Новый год!» — подумал я. Но промолчал.
— Посмотри, какая ель! — сказал дядя.
— Да, — сказал я.
— Хотел бы ты иметь такую на Новый год?
— Да, — сказал я.
— Разводи костёр! — приказал дядя.
Я оделся и пошёл за дровами. Чанг тоже пошёл
со мной. Я потрепал Чанга по голове.
— Милашка! — сказал я ему. — Видишь, какие бывают неприятности!
Чанг лизнул мне руку. Я видел, что он мне сочувствует. Я присел на покрытый лишайниками камень. Чанг устроился передо мной. Мы были с ним одни в сумрачной влажной чаще. Здесь было ещё холодней. Как в погребе.
— Теперь придётся идти пешком, — сказал я Чангу. — Понимаешь?
Он кивнул головой и щёлкнул зубами.
— Целую неделю! — сказал я.
Чанг опять кивнул.
— Тебе охота тащиться неделю по этим буреломам?
Чанг замотал головой и заворчал, вздрогнув кожей.
— И мне, — вздохнул я. — Ну, пойдём поищем дрова…
Когда мы с Чангом вернулись, палатка была уже снята. Дядя и Порфирий упаковывали вещи. Я стал разводить костёр. Я всё делал, как вчера Порфирий, когда он разводил костёр под дождём. Конечно, мне было легче, потому что дождя не было, но и солнца тоже не было, оно опять скрылось, и всё вокруг было мокрым, и дрова были скользкими — кора у них совсем раскисла, — и мне приходилось их раскалывать, чтобы добраться до середины, где они были сухими. Потом я взял у Порфирия кусок трута, поджёг его под сухими щепочками, и скоро мой костёр запылал.
Всё это я делал молча. И Порфирий с дядей укладывали вещи молча. Говорить не хотелось. Из-за плота.
Когда вскипел чай и мы сели на разостланной клеёнке завтракать, дядя вдруг спросил:
— Ну, ты догадался, кто заглянул к Потапычу на огонёк?
— Нет, — сказал я.
Я совсем забыл о Потапыче и о том, что кто-то должен был заглянуть к нему на огонёк, потому что я всё время переживал неудачу с плотом и думал, что дядя будет меня ругать за плот или просто будет молчать, а он вдруг говорит о Потапыче! Поэтому я очень удивился дядиному вопросу.
— Нет, — повторил я. — Я совсем об этом забыл.
— Эх, ты! — улыбнулся дядя. — Ну, слушай…
Дядя минуту помолчал, а потом, продолжая прихлёбывать из кружки