В белую ночь у костра стр. 28
У меня сразу набралась во рту слюна, я проглотил её, а потом открыл рот и засунул туда огромный кусище сёмги, предварительно разрезав его со спины и развернув кусок на две части. Ухватившись зубами за мясо, я оторвал его от спины, скользя зубами вдоль шкуры, где мясо легко отдиралось, потому что под шкурой был слой жира…
Все сразу замолчали, забыв друг о друге и обо всём на свете — вот был момент, скажу я вам! Мы словно все оглохли, и никаких мыслей не было. Была только сёмга, пахнущая морем, ещё почти сырая, упругая, сочащаяся жиром, только едва тронутая солью, — нет, этот вкус я не могу вам описать! Я не могу вам описать этот вкус, я не в состоянии, это вы должны сами попробовать! Непременно попробуйте, а то так и умрёте, не попробовав, и это, конечно, будет очень печально!
— Ну? — промычал дядя с полным ртом, набитым сёмгой.
— М-м, — ответил Порфирий, взмахнув ресницами.
И я сказал «м-м».
— С хлебом, — сказал дядя. — Ешь с хлебом. И с луком.
У него получилось «с уком» вместо «с луком» — и я засмеялся.
Я тут же схватил луковицу, торопясь очистил, откусил её крепкой острой мякоти, а потом солоновато-сладкого мяса сёмги, а потом хлеба, а потом опять сёмги — и жевал, жевал, жевал…
Все молчали и жевали, погружённые в собственный мир, в мир самозабвенных едоков, пока не подчистили всю горку. Почти целая сёмга лежала рядом нетронутой, но мы уже есть не могли. Мы с Порфирием отвалились, упав на спину, а дядя стал заваривать чай.
После такой сёмги надо пить чай, тут уж ничего не поделаешь!
Я опять смотрел в небо, лёжа на спине. Я был на верху блаженства! Руки мои были жирными, и щёки были жирными, во рту витал вкус сёмги, а губы немного пощипывало, потому что они обветрились и потрескались и сейчас в эти трещины попала соль, но всё равно я был на верху блаженства.
Я неожиданно запел какую-то песню — запел громко, во всё горло…
— Перестань, пожалуйста! — прервал меня дядя. - Не ори.
— Что мне, петь нельзя? — обиделся я. — Если мне хорошо…
— А хорошо, так пой что-нибудь подходящее.
И тут мы услышали Чанга. Он лаял где-то в стороне от реки, в лесу. Таким я его ещё никогда не слышал: хриплый, взволнованный лай переходил на низкий вой и на визг.
— Кого-то он там разведал, — нахмурился дядя. — Не было бы беды!
Дядя стоял с кружкой чая в руке.
— Видать, хозяина встретил! — живо сказал Порфирий.
— Какого хозяина? — спросил я.
— Медведя! — сказал дядя, ставя кружку. — Ты побудь здесь, а мы сбегаем…
— И я с вами! — сказал я в отчаянии.
— Тогда не отставать! — крикнул дядя.
И мы побежали в сторону от реки, на голос.
— И не лезь у меня вперёд! — кричал дядя на бегу, перепрыгивая с камня на камень..
— Я и так сзади!
Я еле поспевал за дядей и Порфирием.
— Привет… он нам ещё вчера… оставлял, — выкрикнул Порфирий, бухая своими огромными сапожищами по граниту.
— Какой привет? — спросил я.
— Визитную карточку! — крикнул дядя. — Я тоже видел!
— Какую визитную карточку?
Мы бегом спустились в распадок, где рос на чёрной земле иван-чай, миновали мёртвую избушку и стали подниматься