В дебрях времени. Палеонтологическая фантазия стр. 53
нрав. Они были наделены неукротимой и жестокой волей, не знающей колебаний. Пожалуй, они вели себя как современные носороги, только более хладнокровно.
Полумесяц их строя вдруг превратился в почти прямую шеренгу, и эта шеренга, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее покатилась навстречу стае гиенодонов. Хищники даже не успели остановиться. Как живые дредноуты среди утлых рыбачьих лодок, арсиноитерии шли через волну осаждавших. От их сдвоенных рогов не было спасения, ничто не могло сдержать их уверенных, несущих смерть движений. Оставляя за собой втоптанные в песок трупы, они бежали бок о бок, не нарушая строя, к бесплодным осыпям у подножия обрыва. Там они круто повернули и, никем не преследуемые, размашистым шагом направились в сторону леса каменных столбов, широкие, будто расплющенные подножия которых вскоре заслонили их от моего восхищенного взора.
Растерянные, деморализованные хищники метались по долине. Печальное красное око солнца, слегка перечеркнутое малиновыми и темно-серыми полосами облаков, смотрело на место побоища. Живые с испугом обегали истерзанные и изувеченные мертвые тела, и головы их кружились от крепкого металлического запаха напитавшейся кровью земли. Затем, словно по волшебству, оставшиеся в живых скрылись.
Я почувствовал, что нахожусь в последней стадии изнеможения. Излишне рассказывать о моих торопливых поисках чего-либо съедобного, чтобы утолить голод. Это оказалось сравнительно нетрудно, так как растительность олигоцена уже принимала формы нашего времени. Достаточно упомянуть, что найденные орехи оказались съедобны, а бананы — просто вкусны.
О возвращении наверх, в джунгли, сейчас было страшно и подумать. Надо было дождаться утра. Взвалив на плечо связку бананов, я вновь забрался на свою наблюдательную площадку.
Здесь, в быстро темнеющей долине, на земле, по которой до меня не ступала нога человека, в мире все еще диком и юном, со страшной определенностью чувствовалась оторванность от нашего времени и враждебность окружавшей меня теперешней жизни.
Ночь наступала быстро. Стая каких-то невидимых существ наподобие южноамериканских ревунов огласила джунгли наверху истошными воплями и гудением. Вечер мало-помалу наполнился сиплыми и гортанными криками, воплями и шорохами крадущихся в догоравшей заре по чуть приметным тропинкам чутких обитателей джунглей и долины.
Я сидел неподвижно, прижавшись спиной к шершавому камню, и всматривался до боли в глазах. То близко, то далеко мелькали светлячки. Иногда они загорались то в траве, уже едва различимой, то на коре ближайшего дерева. Над долиной повис густой сиреневый сумрак, источавший на западе туман и мглу, но вершины отдельных, самых высоких останцев все еще краснели, как тлеющие угольки.
В ДОЛИНЕ ПЛАМЕНЕЮЩИХ МОНУМЕНТОВ
Луна серебряным шаром всплыла над иззубренным горизонтом и озарила долину пепельным светом. Мне показалось, что вдали, среди изломанных теней, отбрасываемых останцами, движутся гигантские жирафы. Вглядевшись пристальнее, я понял, что это величайшие из сухопутных млекопитающих — безрогие носороги индрикотерии. Они были крупнее слонов и мастодонтов, крупнее динотериев, и в них действительно было что-то от жирафа с толстыми массивными ногами и могучей шеей.
Я сидел неподвижно, то всматриваясь в мерцающую под луной долину, то поднимая глаза к мигающим точкам звезд, и слушал приглушенную, симфонию олигоценовой ночи. В симфонии этой звучали звоны и трели сумеречных насекомых, громовые рыки скрытых во мраке хищников, хватающие за душу голоса жуткой радости и смертельной тоски, обрывки охотничьих песен джунглей, сонные, похожие на серебристый