В исключительных обстоятельствах 1988 стр. 491
гнева, тяжело дыша от быстрого бега, рванул он дверь сторожки и вырвал с корнем крючок.
Кузнецов обернулся на шум и встретился взглядом с Ковальским. Глаза его горели безумием, как всегда, когда старик от тошнотворных нежностей переходил к следующей стадии — агрессивной, хамил и дерзил напропалую. Это состояние Ковальский из высших соображе¬ний терпел несколько лет, даже не попрекал по утрам испитого ста¬рика, когда тот лебезил и угодничал, не ведая, как хамил вечером...
Кузнецов сидел за верстаком, стоящим посреди сторожки (он слу¬жил погребальным столом для бездомных, приезжих и тех каменно-пещерных родственников, что не хотят покойника забирать домой пе¬ред погребением), перед початой бутылкой плохого вина... Он ещё эко¬номил! Повсюду валялись пустые бутылки с такой же наклейкой, иг¬ральные карты. Похоже, сильно разбогатев, Кузнецов щедро угощал кладбищенскую рвань своей бормотухой... Это было ещё одним дока¬зательством страшного преступления, ибо до этого Кузнецов никогда и никого не угостил даже своей «Астмой»...
- Слушай меня внимательно, гнида... — Ковальский остановил¬ся, чтобы перевести дух, но тряся перед собой лопатой. — Ты высле¬дил помешанного на радиосистемах Яна. Ты забрал наши чемоданы. Но как ты смел? Как смел ты, я тебя спрашиваю, даже посмотреть в ту сторону, где лежат мои вещи? Быстро выкладывай чемоданы, и тогда я накажу тебя слегка. За глупость и жадность!
- А ты! А ты хто здесь таков, штоб меня наказывать? Я здеся хозяин! — Старик сел на любимого конька — изображать хозяина, смотрел петухом, дурными, без мысли, глазами. — Меня сам завкладом оформил на работу вместо тебя, понял? — Кузнецов изловил бутылку и переполз, как за китайскую стену, на противоположный край верстака, подальше от Ковальского. Он отвернулся, давая понять, что сильно занят, «при исполнении», и разговаривать ему недосуг.
Оба были в таком состоянии, что напоминали двух сумасшедших. Наконец, до Ковальского дошло, что старик не в себе, а в таком состоя¬нии он или упрям, или просто не вспомнит, куда запрятал чемоданы!
Вот-вот должна прибыть машина!
Ковальский стал спешно шарить по заваленной лесом, столярным хламом, инвентарём сторожке и кладовкам, не соображая толком, что дальше делать со стариком! Старик мог по пьянке выдать кладбищен¬ским рвачам и тайну, и сами чемоданы!
Пока он рылся, Кузнецов за его спиной выкрикивал оскорбления и вздор. И вдруг Ковальский услышал слова, ошеломившие его:
- Я нашёл — я хозяин. Яна чемоданы, с Яном и поделимся. А ты проваливай отсель! Ишь! Примазаться к нам с Яшей захотел. Он теперича тоже Кузнецов, сынок, стало быть, мой. Так и сказал!
Ковальский, оглушённый признанием, замер.
Он достал сувенирный ножичек с костяной ручкой чукотской ра¬боты, открыл лезвие и наклонился через верстак к Кузнецову:
- Чемоданы ты мне сейчас на коленях притащишь, в зубах! А не притащишь — придётся тебя обезвредить, как свидетеля! Но убивать я тебя не буду! Ковальский сам не убивает. И потом — смерть это слишком мало за твой грех. Я тебе выколю глаза и отрежу язык! Тогда ты ничего никому не скажешь и не покажешь... Давай чемодан!
- Я буду кричать! — завизжал фальцетом старик и, с трудом удерживая равновесие, бросился к двери.
Ковальский лёгким движением отбросил его назад и, пригнувшись, стал внимательно рассматривать окна напротив,