В конце войны стр. 3
девчушку лет семи. Из-под шапочки у нее выбивались мокрые белесые локоны. Рядом шел, опираясь на палку, высокий тощий старик. За ним – остальные.
И у всех были до удивления одинаковые лица: у молодых, старых, детей – серые от холода, усталости, с глубоко запавшими глазами, с почти черными дрожащими губами. У всех в глазах страх, недоумение, растерянность и один вопрос: что сейчас будет?
Заряжающий Димка – так его звали в машине – стоял, свесив руки, в висках у него застучало, как в минуты опасности там, на передовой, во рту пересохло. Наводчик замер рядом и тоже внимательно смотрел на беженцев. Его мальчишечьи тонкие брови сдвинулись, губы были сжаты.
В последние месяцы на передовой они насмотрелись всякого. Видели и сами испытывали страх, отчаяние, гнев, видели муки раненых, своих и немецких. Наши мучались так же, но стонали меньше. Совсем недавно рядом с их машиной распластало крупным осколком грудь молоденькому солдату, он молча смотрел на всех вылезшими из орбит глазами уже из другого мира. Ему прикрыли шевелящееся, сине-красное с прожилками легкое откуда-то добытой белой тряпкой, а через минуту прикрыли и лицо. Но на передовой все это объяснимо. И те, и другие – солдаты! И война, война, будь она проклята! Но эти-то здесь причем? Эта девочка с сине-белым кукольным личиком. Эти две старушки с темными иконописными ликами, тощий старик, держащийся на ногах только с помощью палки. Он трясется от страха, от стыда и унижения, выпавших ему перед концом жизни. За что? Почему? И все другие – молодые, старые, дети? Им-то за что такие муки?
Беженцы подошли к крайней машине и все, как солдаты по команде, остановились. Старушки и девочка отделились от толпы и медленно приблизились к самоходчикам. Девочка смотрела вниз, прижимаясь к мокрому балахону, а потом совсем спряталась за него, видны были только посиневшие ее пальчики с грязными ноготками, вцепившимися в грязную ткань у колена старушки. Та окинула самоходчиков затравленным взглядом, увидела на лейтенантах погоны со звездочками, да и шапки у них были получше, и, глядя на них, заговорила. Просительно, сбивчиво, показывая рукой и глазами на домики, на беженцев, на свою девочку.
– Генуг, фрау, – прервал ее один из лейтенантов. – Коммен нах хауз. – Он махнул рукой в сторону домиков, потупился почему-то и быстро ушел через дорогу к своей машине.
В толпе беженцев загудели, зашевелились и торопливо пошли к домикам.
Последней мимо прошла молодая пара. Немец в светлом, но потемневшем от дождя плаще, одной рукой тянул за собою низкую белую коляску. Верх на ней
был оторван. Другой руки у него не было, болтался пустой рукав. Его жена в чем-то темном, с большим, обвисшим на голове капюшоном, закрывшим все лицо, несла на руках малыша, завернутым от дождя в клеенчатый верх коляски. Проходя мимо, молодой немец окинул машину и самоходчиков долгим внимательным взглядом.
Под крышу, в тепло самоходчики не попали. Беженцев было человек сто, может, больше, а домиков – обычных, сельских, в три-четыре окна – только три. Когда толчея у всех дверей рассосалась, кто-то из самоходчиков потоптался у дверей, кто-то заглянул внутрь и сразу же вышел. Тесновато там было. Только пехота как заняла первый дом, так