В море Травкин стр. 2
не скоро увидит она мужа и лихое надвигается время. Стараясь не расплакаться, спросила:
— Нам в город вернуться или здесь быть?
— Пока здесь. Может, когда и выскочу. — Он поцеловал спавших дочерей Эллу и Маину. — Береги детей!
— С ними все в порядке будет. Себя береги!..
Недолог путь от Ораниенбаума до Кронштадта, но за полчаса многое воскрешает память. Травкин вспомнил, что слышал слова: «Береги себя» еще мальчишкой, когда его мать Александра Матвеевна провожала отца Василия Николаевича на войну в 1916-м. Было тогда Ивану восемь годков. Жили Травкины неподалеку от Москвы в Наро-Фоминске. В семье было восемь детей, и поэтому тридцатисемилетний Василий Николаевич имел право на освобождение от службы. Призвали его, не считаясь с установленным порядком, как активного участника забастовки текстильщиков. Прямо с фабрики группу рабочих под конвоем угнали в уездный город Верею.
Вспомнилась темная ночь в ноябре, когда отец неожиданно снова появился в старой длинной шинели, в тяжелых, подкованных железом солдатских сапогах, серых обмотках и серой папахе на стриженной наголо голове. Старшие дети радостно закричали, младшая — Полина — не узнала отца, разревелась на всю небольшую каморку — их скромное жилье в бараке.
— Вот пришел без разрешения, чтобы попрощаться, — как-то виновато стал объяснять отец.
— Ты бы по-хорошему попросился, — ответила мать.
— Просился, толку-то…
Не прошло и часа,
как в дверь громко постучали. Пришли урядник и два городовых. Мать заплакала, следом и вся громкоголосая детвора. Старший брат Николай бросился на городового с кулаками, когда тот стал скручивать отцу руки. Тринадцатилетнего паренька отбросили в угол.
Отца повели в полицейский участок. Мать, торопливо накинув на плечи платок, побежала следом за ним, за нею увязался и Иван. У двери участка отец хотел обнять на прощание сына, но жандарм пнул его ногой и бросил в снежный сугроб. На следующий день вместе с другими солдатами отца отправляли на запад. Иван с матерью провожали его — поникшего, осунувшегося. Когда отправлялся эшелон, на перроне стоял такой неистовый плач провожающих, что Иван не выдержал, убежал. Он был уже далеко от станции, а в ушах звучало материнское:
— Береги себя, Василий!
В тихом Наро-Фоминске в начале века была всего одна текстильная фабрика. Со дня основания на ней работали все в семействе Травкиных и их родственники. При фабрике была единственная в городе начальная школа, где и учился Иван. Рабочий день продолжался по 12 часов в сутки, поэтому мать-ткачиха уходила рано, возвращалась поздно, дети оставались без надзора.
Вспомнилось, как однажды его хотели выгнать из школы. На уроке закона божьего Иван спросил у батюшки:
— Если Христос такой всемогущий, сможет ли он сделать камень, который сам не поднимет?
Тут же он получил звонкую затрещину, и батюшка, выгнав паренька из класса, распорядился на уроки богохульника больше не пускать, без родителей в школу не являться. Несколько дней Иван не ходил на занятия, пришлось рассказать доброй к детям бабушке о школьных бедах, просить матери ничего не говорить, не расстраивать ее. Бабушка сходила в школу, низко поклонилась батюшке, снесла два десятка яичек, сказала, что крепко «всыпала дитю неразумному». Тем дело и кончилось.
Страшно трудными оказались для семьи годы гражданской войны и разрухи. Нечего было есть, не во что было одеться. Мать и работала, и стирала на людей,