В опасности стр. 125
время, как их отца ожидает гибель в пучине. Они никогда не поймут, что цена каждой пары шерстяных штанишек и фуфаечки — час в этом аду. Они думают — просто деньги, но это не деньги, это его жизнь, и они высасывают ее из его старого тела, а он не может ни пошевелиться, ни уйти от этого, как не может земля уйти от жадных корней дерева.
— Я стою десятка таких ребят, — внезапно произнес он вслух, с чувством.
И правда, стоил — он был гораздо больше. Ибо в конечном счете, если хочешь понять, сколько есть человека, надо только измерить его память. Чем больше у него в памяти, тем больше его самого. По этому счету старые зачастую огромны, а молодые, при всем их тщеславии, — карлики. Личность человека — это ведь все, что содержится в его сознании. А в сознании в любое время содержится мало чего кроме памяти: сознание на девять десятых состоит из памяти, как медуза на девять десятых состоит из воды.
Однако когда умирает молодой, считается, что это очень печально, а когда старый — это правильно и естественно! Смерть старика вызывает мало сочувствия — ему ли возражать? А он возражает — и еще как!
Думаю, вы видели, как умирают люди: молодой человек закусил губу — и готов, пуф! Как с лошади упал. Легкомысленные существа нередко играют со смертью. А Макдональд однажды видел старуху восьмидесяти шести лет на смертном одре. Она дралась за жизнь, как тигрица. Последний в ее жизни закат она сопроводила такими словами: "Я надеюсь проснуться завтра утром живой!" Бог знает, чего она ожидала от этого утра. Ноги у нее уже три дня как отмерли.
В конце концов, что вы предпочтете — потерять пустой бумажник или такой, куда вы годами складывали деньги? Смотрите, что теряла она: воспоминания восьмидесяти с лишним лет. А когда умирает дитя, люди делаются очень сентиментальными. Дитя же, теряя
жизнь, теряет очень немного маленькую мерцающую безделушку. Кошелек с двумя пенсами и долговую расписку.
Мысль эта безотчетно живет во всех стариках. Жила и в мистере Макдональде, и, расхаживая по машинному отделению, он крутил ее в голове, возмущенный до глубины души. Но внезапно ему пришла в голову другая идея. В самом ли деле смерть — конец? Всю жизнь он был верующим человеком, верил в Бога; верил в Грех. Но верил ли он в загробную жизнь? Об этом он почти не задумывался. В Рай и в Ад он, конечно, верил, но действительно ли там жизнь, или это фигуры речи, род Санкций? Да, это была совершенно новая мысль. Когда его тело канет в пучину, вырвется ли из него душа, как воздушный пузырь, и поднимется ли наверх? Не вообще душа, некое духовное испарение, а его, именно его сущность, единственного Уильяма Рамсея Макдональда. Подумать только! Если в самом деле есть на это надежда, все не так мрачно, как кажется, и песенка его еще не спета! Впервые в жизни он задумался о том, что это за место такое — рай.
— Мистер Сутер, вы верите в загробную жизнь? — спросил он, когда пути его и другого дозорного пересеклись.
Сутер помедлил, обдумывая ответ.
— Да, — односложно ответил он и пошел