В опасности стр. 78
сюда матрас; но не скажу, что ночь он провел спокойно. Он глаз не мог сомкнуть — не в том смысле, что не мог уснуть: он не мог закрыть глаза. Казалось, что веки расперты палочками. Он пытался соединить их пальцами, но они не желали оставаться в таком положении: стоило их отпустить — и они отползали по яблоку.
Большую часть ночи он старался направить мысли на воду — воду, которую он пил бы, если б мог; но вместо этого ему виделись вещи огненные. Погасшие топки снова выбрасывали пламя (как прежде, когда их забивал ветер), и каждый язык пламени был китайцем. Китайцы лежали вокруг его колен, пытались лизнуть колени. Китайские вспышки вырывались из каждой топочной дверцы или целыми выводками, пища, бегали по полу, как крысы в трюме. Некоторые хватали пуки ветоши и наматывали на рулевые тяги, запихивали в шарниры — от страха, что рулем снова могут воспользоваться; другие, жужжа, летали тройками, садились на турбины и редуктор, вытаскивали из штанов штопоры, выковыривали ими самые важные детали, становившиеся мягкими и сочными в их руках, и пожирали целиком.
Не подумайте, что мистер Макдональд спал. Я сказал вам, что бедняга не мог даже сомкнуть век. Он видел все это открытыми глазами, давно уже встав с матраса и кругами ходя по помещению. Он рассказал об этом Сутеру, но обозленному Сутеру было все равно, в своем уме старший или спятил. Впрочем, и у него были свои подозрения — так что оба патрулировали всю ночь, опасаясь, что подлые китайцы в своем вероломстве и злобе учинят что-то над машинами.
Макдональд встряхнул спавшего мертвецким сном Гэстона.
— Принеси мне чашку воды, — приказал старший механик, но Гэстон, не ответив, тут же уснул, и Макдональд оставил его в покое. Он видел, что из телеграфа каскадом льется чистая вода. Но когда подошел, оказалось, что всю выпил китаец.
Под Сайренсестером у мистера Макдональда была маленькая вилла, там он проводил отпуска; была жена, довольно краснолицая, с седыми волосами, забранными со лба на коричневую подушечку в форме колбаски. При этом у них было трое детей школьного возраста, потому что поженились они довольно поздно. Когда туча китайцев рассеялась и сознание его немного прояснилось, о детях, своей гордости, он и подумал, подумал о том, как они вприпрыжку бегут домой из школы, в добротной верхней одежде, в хорошем теплом белье, сытые и уверенные, что весь мир для них — дом родной, с сияющими глуповатыми, пока еще невинными лицами. Как же возмущала его эта беспечальная жизнь в то время, как их отца ожидает гибель в пучине. Они никогда не поймут, что цена каждой пары шерстяных штанишек и фуфаечки — час в этом аду. Они думают — просто деньги, но это не деньги, это его жизнь, и они высасывают ее из его старого тела, а он не может ни пошевелиться, ни уйти от этого, как не может земля уйти от жадных корней дерева.
— Я стою десятка таких ребят, — внезапно произнес он вслух, с чувством.
И правда, стоил — он был гораздо больше. Ибо в конечном счете, если хочешь понять, сколько есть человека, надо только измерить его память. Чем больше у него в памяти, тем