В петле стр. 362
яко на небеси и на земли. Маму насущный даждь нам днесь и остави нам долги наши на небеси и на земли и должником нашим, ибо твое есть рабство и сила и слава во веки веков. Амам! Берегись!» Он подскочил и на целую минуту замер у нее на груди. Улегшись, он все не выпускал ее руку.
— Дверь не будешь закрывать, да? Ты скоро придешь, мамочка?
— Надо пойти вниз поиграть папе.
— Это хорошо, я буду слушать.
— Надеюсь, что не будешь. Тебе надо спать.
— Спать я каждый вечер могу.
— Что ж, сегодня такой же вечер, как и всегда.
— Ну нет, сегодня совсем особенный.
— В совсем особенные вечера всегда спится крепче.
— Но если я засну, мама, я не услышу, как ты придешь.
— А я тогда зайду поцеловать тебя, и если ты еще не будешь спать, ты меня увидишь, а если уже заснешь, все равно будешь знать, что я приходила.
Маленький Джон вздохнул.
— Ну что ж, — сказал он, — придется потерпеть. Мама!
— Да?
— Как ее зовут, в которую папа верит? Венера Анна Диомедская?
— Ох, родной мой, Анадиомейская!
— Да. Но у меня есть для тебя имя гораздо лучше.
— Какое, Джон?
Маленький Джон робко ответил:
— Гуинивир. Это из «Рыцарей Круглого стола» — я это только что придумал, только у нее были распущенные волосы.
Глаза матери смотрели мимо него, словно уплывали куда-то.
— Не забудешь зайти, мама?
— Нет, если ты сейчас заснешь.
— Ну, значит, сговорились.
И маленький Джон зажмурил глаза.
Он почувствовал ее губы у себя на лбу, услышал ее шаги, открыл глаза, увидел, как она проскользнула в дверь, и со вздохом снова зажмурился.
Тогда потянулось время.
Минут десять он честно старался заснуть, применяя давнишний рецепт «Да» — считать уложенные в длинный ряд репейники. Казалось, он считал уже много часов. Наверное, думал он, ей время прийти. Он откинул одеяло.
— Мне жарко, — сказал он, и его голос в темноте прозвучал странно, как чужой.
Почему она не идет? Он сел. Надо посмотреть! Он вылез из кроватки, подошел к окну и чуть-чуть раздвинул занавески. Темно не было, но он не мог разобрать, наступил ли день, или это от луны, которая была очень большая. У нее было странное, злое лицо, точно она смеялась над ним, и ему не хотелось смотреть на нее. Но, вспомнив слова матери, что лунные ночи красивы, он продолжал смотреть. Деревья отбрасывали толстые тени, лужайка была похожа на разлитое молоко, и было видно далеко-далеко — ой, как далеко, через весь свет! — и все было необычное и словно плыло. И очень хорошо пахло из открытого окна.
«Вот был бы у меня голубь, как у Ноя», — подумал он.
Луна была лунистая, светила из-за туч
И, круглая и светлая, бросала яркий луч.
После этих стихов, которые пришли ему в голову совершенно неожиданно, он услышал музыку, очень тихую — чудесную. Мама играет! Он вспомнил, что у него в комоде припрятано миндальное пирожное, достал его и вернулся к окну. Он высунулся наружу, то жевал пирожное, то переставал, чтоб лучше слышать музыку. «Да» говорила когдато, что ангелы небесные играют на арфах, но это, наверно, куда хуже, чем вот как сейчас: мама играет в лунную ночь, а он