В погоне за красотой стр. 78
написать и попросить оттиски его трудов. Собирался! Но не написал.
Ну хорошо, у Гаусса были свои соображения. Но чем объяснить молчание Лобачевского?
После избрания его членом-корреспондентом ему, конечно, абсолютно ясно: Гаусс прочитал и одобрил его работу. И безусловно, это признание было крайне важно, крайне радостно для него. Казалось бы, самое естественное — самому послать Гауссу свои работы или уж по крайней мере написать письмо с просьбой дать оценку его идей.
Я уж не говорю о том, что, получи Лобачевский такое письмо, не только казанская профессура, но и вся Академия наук немедленно открестилась бы от своих прежних нападок и радостно признала бы Лобачевского крупнейшим математиком России.
Допустим, он был совершенно равнодушен к мнению окружающих, хотя допустить это трудно. Но самому-то ему должна быть интересна детальная оценка его работы Гауссом.
Такого письма Гауссу он не написал до конца жизни.
Что было причиной? Скромность? Гордость? Боязнь показаться навязчивым? Не знаю.
Быть может, глубоко скрытая обида на Гаусса? Мог ведь он написать члену-корреспонденту Геттингенского общества несколько теплых слов по поводу его исследований? Быть может…
Никакой сколько-нибудь удовлетворительной версии у меня нет. И единственно, что можно сказать: эта загадочная история показывает, насколько сложным, нестандартным человеком был Лобачевский. Потому что с ноября 1842 года он, бесспорно, должен понимать: признание его на родине как математика может прийти в тот момент, когда он этого захочет. Он не пишет. Когда речь идет о деле его жизни, он как-то целомудренно сдержан. Математик Лобачевский совсем другой человек, чем ректор Лобачевский. Здесь он непрактичный, замкнутый, философски спокойный человек.
Он очень напряженно работает все эти годы, он пытается найти строгое доказательство непротиворечивости.
Своим чередом идут служба и семейная жизнь. Свои радости, свои невзгоды. Характер у супруги оказался довольно серьезный. Сцены — а попросту говоря, скандалы — не столь редкий гость в доме. Он воспринимает все в лучших традициях стоиков. «Эх, матушка Варвара Алексеевна…» — и скрывается в свою крепость — в кабинет. Либо молчит и покуривает трубку.
Детей в семье много. К дочерям он как будто порядком безразличен, но сыновей любит, любит ревнивой, суровой, придирчивой любовью. Особенно первенца Алексея. Способного, очень напоминающего его самого в молодости.
Административной работы все время тьма. И он великолепно ведет университет. Ведет в сложную пору того времени. Правительство и государь довольны.
Высочайшие его императорского величества благоволения за отлично-усердную службу все более украшают формулярный список ныне уже его превосходительства действительного статского советника.
Где-то впереди уже начинает светить чин тайного.
Несколько расстроены денежные дела, но он еще не стар, еще полон сил.
Интриги и кляузы коллег присутствуют непременно. Но это обычно. Это в порядке вещей. Он стал суров, молчалив, педантично размерен. Но и это довольно обычно с приближением старости. Обычно все. Обычны и его привычки. Его превосходительство — хлебосол, более того — знаток кулинарии.
Порой он поигрывает в преферанс в клубе.
Чаще для отдыха переводит с греческого и латыни.
Он любит свой университет, и студенты любят его. Работа очень занимает его.
Все как у всех в России. Брат Алексей пьет горькую. Родич жены — игрок, просадил очень крупную сумму его денег. Сыновья выросли. Они уже студенты. Любимец старший радует.