Вагон стр. 110
правах старшего пояснял.
Неожиданно раздался напряженный и звенящий возглас:
— Митя! Митя! Митя!
Я не сразу понял: зовут меня.
— Мы тоже не могли понять, почему так фамильярно обращается к нашему папе незнакомая тетя в белом платье. Потом, когда она подбежала, поняла…
— Что поняла?
— Что не просто знакомая. Она так смотрела на тебя. По-моему, больше никого и ничего не видела: ни трамвая, ни глазеющих на нее пассажиров, ни мужа, который подошел следом. Что она спросила у тебя сразу?
«Почему ты не написал мне тогда? Митя, почему? Я ведь долго ничего не знала».
«Что я мог написать, Маша? Я вроде умер. Жизнь оборвалась».
«А потом? Потом же она продолжалась».
«Вернее сказать: началась заново. Мне пришлось заново родиться».
«Ясно», — после паузы сказала Маша и оглянулась.
— Тогда вы оба вспомнили наконец, что стоите не на Сретенке у цветочного магазина и не вдвоем. Ты представил ей свое семейство, а Маша своего супруга. Кстати, он стоял надутый, и я решила разрядить обстановку, отвлечь от вашего запоздалого объяснения. Спасительная тема нашлась тут же: ребята. Он оживился и начал рассказывать о своих девочках.
— И мы с Машей тоже говорили о детях: жизнь, мол, продолжается, молодое растет. Маша нашла, что Вася очень похож на меня.
— Я старалась не слушать вашего разговора, и мне захотелось, чтоб и ее муж не слышал. Он подозрительно поглядывал на тебя и на нее. Пассажиров тоже заинтересовала ваша беседа, они прислушивались изо всех сил. Мне даже плакать захотелось: люди столько лет не виделись и не могут поговорить по-человечески, кругом галдят, толкаются.
— Трамвай есть трамвай, хотя и речной. В общем, ты права: свидание получилось странноватое. Лучше всего было нашим мальчишкам. Даже мороженое само пришло к ним на очередной остановке. Они очень обрадовались, что ты купила им почему-то двойные порции.
— Ты не обратил внимания на Володю: он очень внимательно смотрел то на тебя, то на эту тетю в белом.
— Его, очевидно, удивляли наши невзрослые обращения: Митя, Маша.
— Они удивляли и ее мужа. По-моему, он просто вздрагивал при каждом таком обращении. О чем же еще шла беседа, если не секрет?
«Ты мало изменился, Митя. Правда, появилась седина».
«А ты изменилась, Маша. Стала такая вальяжная».
«Увы, я сама знаю: постарела. Старшая моя дочь — студентка».
«А как твоя работа в институте, Маша? Я ведь знаю: ты кандидат наук, занимаешься историей театра. Интересно?»
«Каждому свое. На сцене ничего путного не вышло».
«И у меня».
«У тебя другое, Митя. Ты просто не мог осуществить свое призвание».
«Человек предполагает…»
«Ты нашел себя в другом. Я слышала о тебе много доброго, про тебя говорят как про отличного инженера, хвалят твой труд о вечной мерзлоте. Как видишь, я тоже в курсе».
«Спасибо, Маша. Спасибо за доброту».
— И все? На этом все закончилось?
— Да. Ты же помнишь, они вышли на две остановки раньше нас…
Ночь, ночь, бессонная ночь в вагоне. Я лежу, не шевелясь, стиснутый с одной стороны Володей Савеловым, с другой Петром Ващенко. Счастливые, они дрыхнут. Вот бы и мне! Я стараюсь, изо всех сил стараюсь не вспоминать Машу, не думать о ней. Побеседуй лучше со своими московскими друзьями, советую я сам себе. Вчера отправил