Васек Трубачев и его товарищи (книга 3) стр. 141
ты молодая… убьют ведь, искалечат…
— Мы их больше побили!
Пухлые губы Тани вдруг крепко сжались и стали тонкими, твердыми, брови сошлись на переносье, усиливая то новое выражение суровости, которое Васек с первого взгляда уловил в ее глазах.
Тетя Дуня замолчала.
— Страшно тебе, Таня? — крепко пожимая Танину руку, спросил Васек.
— Бывает и страшно. Выйдешь ночью — лес, глухомань. Будто наугад идешь, ничего не видишь. Цепляешься за кусты, за траву, где ползком, где на корточках, и все кажется — рядом кто-то валежником шебаршит, вот-вот схватит… А потом обвыкнутся глаза — и ничего… Ненависть сильнее страха — она куда хочешь поведет.
«А куда ты ходишь, Таня?» — хочет спросить Васек, но не спрашивает — может быть, она это не должна говорить.
— Много таких, как ты? Товарищей с тобой много?
— Пять человек нас спустили, а сейчас мы с партизанами соединились, — там нас много.
Васек жадно раскрывает глаза.
— Как спустили? С парашютом? — шепчет он.
Таня кивает головой. Приподнимает светлую прядь коротких волос и показывает Ваську длинную, глубокую царапину около уха.
— В первый раз я спускалась. Вот как протащил меня парашют… по кочкам, по болоту… Дай-ка зеркальце, я погляжу — сильно изуродовал? — совсем по-девичьи беспокоится она, вглядываясь в свой шрам на щеке.
— Да нет, ничего не видно под волосами! — торопится уверить ее Васек.
— Ишь ты! — удивляется тетя Дуня. — О смерти не думаешь, а за красоту боишься.
Таня краснеет, и милое смущенное лицо ее прежней, веселой девочки вызывает у Васька яркое воспоминание о том времени, когда ему приходилось защищать ее от тетки.
— Конечно, тетя, что ж тут такого? Никому не хочется, чтобы на щеке шрам был, — неумело вступается он за свою подругу. — Таня у нас красивая…
— «Красивая, красивая»… — ворчит тетя Дуня. Ей чудится в девушке легкомысленный задор юности, слепое безрассудство, никому не нужная смелость, с которой она сама суется в логово врага.
— Кто у вас старший-то хоть? Командир, что ли? Или все такие молоденькие? — со вздохом спрашивает она.
— Есть и старшие. Командир наш — тоже комсомолец, хоть и старше всех, — задумчиво говорит Таня, и лицо ее вдруг светлеет. — Недавно мы у фашистов много своих людей отбили. В Германию они их хотели отправить, а мы по дороге отбили.
— Как же это? Расскажи, Таня, — просит Васек.
Тетя Дуня присаживается к столу:
— Отбили, говоришь?
— Ну да… Мальчонка из села прибежал, плачет: половину, говорит, деревни фашисты забрали — молодых и старых, женщин и девушек, повели к станции в вагоны грузить. Ну, мы и побежали к дороге. Спрятались во рву. Пять человек нас было. Видим — правда, ведут. Всех вместе, друг с дружкой, связали рядами… Командир и говорит одному нашему комсомольцу… Сережа его звали, славный такой был…
— Убит? — с испугом спросил Васек.
— Нет, ранен сильно… Привезли мы его… Ну вот, командир ему велел в охрану стрелять, когда подойдут ближе, чтобы панику сделать… — Глаза Тани презрительно сощурились. — Весь конвой за спины наших людей спрятался, как заслышал выстрелы. Ведь фашисты подлые и трусливые. Связанные люди сбились на дороге, а конвой из-за их спин отстреливается…
— Батюшки!.. — слабея, прошептала тетя Дуня.
— Женщины кричат… Страшно! — глядя в широко раскрытые глаза Васька, продолжала Таня.
— И как же вы?