Вашингтонская площадь стр. 4
был ослеплен умом своей сестрицы. Исключая период влюбленности в мисс Кэтрин Харингтон, доктора Слоупера никогда не ослепляли свойства женской натуры; в известной степени он был, что называется, дамский доктор и все же в глубине души вовсе не был склонен восторгаться тонко организованным полом. «Тонкость» эту он полагал скорее забавной, чем полезной, и, кроме того, у него было представление о красоте всего разумного, а пациентки доктора Слоупера редко радовали его подобной красотой. Разумной женщиной была жена доктора, но ее он считал счастливым исключением: среди нескольких убеждений, которых доктор придерживался, это было, пожалуй, основное. Оно отнюдь не помогало ему легче справиться с горечью потери или скорее ее восполнить; и оно мешало ему вполне оценить возможности Кэтрин и благодеяния миссис Пенимен. По истечении полугода он все же принял постоянное присутствие сестры как свершившийся факт, а когда Кэтрин подросла, понял, что ей действительно полезно общество особы несовершенного пола. Он был отменно вежлив с Лавинией, безукоризненно, церемонно вежлив, и, кроме одного случая, когда он вспылил во время обсуждения теологических проблем с ее покойным мужем, она ни разу в жизни не видела брата разгневанным. С ней он теологических проблем не обсуждал; он с ней вообще ничего не обсуждал, ограничившись тем, что очень ясно и в непререкаемой форме изложил свои пожелания насчет воспитания дочери.
Однажды, когда девочке было лет двенадцать, доктор сказал своей сестре:
— Лавиния, постарайся научить ее думать. Я хочу, чтобы моя дочь умела думать.
Миссис Пенимен углубилась в размышления.
— Значит ли это, дорогой Остин, — спросила она через минуту, — что уметь думать, по-твоему, важнее, чем уметь творить добро?
— Творить добро? — переспросил доктор. — Человек, не умеющий думать, не может творить добро.
Против этого утверждения миссис Пенимен не стала возражать; вероятно, она вспомнила, что ее собственные великие заслуги перед миром действительно объясняются ее разносторонним развитием.
— Разумеется, я хочу видеть Кэтрин добродетельной женщиной, — сказал доктор на следующий день. — Но добродетели ее ничуть не пострадают, если к ним добавится немного ума. Я не боюсь, что она вырастет злой; в ее характере нет и не будет ни грана жестокости. Она ласкова, как теленок; но я не хочу, чтобы лет через шесть мне пришлось сравнивать ее с коровой.
— Ты боишься, что Кэтрин вырастет недалекой девушкой? Не беспокойся ведь пасти ее буду я! — заявила миссис Пенимен, ибо она уже начала заниматься образованием племянницы: усаживала ее за фортепьяно, за которым Кэтрин выказывала некоторые способности, и водила в танцкласс, в котором девочка, надо признаться, успеха не имела.
Миссис Пенимен была высокая, худая, светловолосая, несколько увядшая женщина; она отличалась исключительным благодушием, чрезвычайно аристократическими манерами, слабостью к легкому чтению и какой-то нелепой уклончивостью и скрытностью характера; она была романтична и сентиментальна и питала страсть ко всяким тайнам и секретам; страсть эта была вполне невинна, ибо до поры до времени все ее секретничанье никому и ничему не угрожало. Если она не отличалась правдивостью, то этот ее недостаток не имел практических последствий, так как утаивать ей все равно было нечего. Она хотела бы иметь возлюбленного, который оставлял бы для нее в лавке записки на вымышленное имя. Должен сказать, что этим ее воображаемый роман и ограничивался. Возлюбленного миссис Пенимен никогда