Вашингтонская площадь стр. 99
из Европы, доктор сказал дочери нечто, заставившее ее вздрогнуть, — таким далеким прошлым повеяло на нее от его слов.
— Мне хочется, чтобы, прежде чем я умру, ты дала мне одно обещание.
— Почему ты заговорил о смерти? — спросила она.
— Потому что мне шестьдесят девять лет.
— Я надеюсь, что ты проживешь еще очень долго, — сказала Кэтрин.
— Я тоже на это надеюсь! Но в один прекрасный день я сильно простужусь, и тогда уже ничьи надежды мне не помогут. Именно так придет ко мне смерть; когда это случится, вспомни мои слова. Обещай мне после моей смерти не выходить за Мориса Таунзенда.
Услышав это, Кэтрин, как я уже сказал, вздрогнула. Вздрогнула, но ничего не сказала и еще некоторое время сидела молча.
— Почему ты вспомнил о нем? — спросила она наконец.
— Ты на все отвечаешь вопросом! Я вспомнил о нем, а мог бы вспомнить о ком-нибудь другом. Как и многие другие, он время от времени появляется в обществе и по-прежнему ищет себе пару — он уже был женат, но теперь снова свободен; не знаю, какими средствами он избавился от своей жены. Он в Нью-Йорке, и захаживает к Мэриан, твоей кузине. Твоя тетка Элизабет видела его там.
— Мне они о нем не говорили, — сказала Кэтрин.
— Это их заслуга, а не твоя. Он растолстел, облысел, однако состояния так и не нажил. Но этого, по-моему, недостаточно, чтобы уберечь тебя от его чар, поэтому я и прошу тебя обещать не выходить за него замуж.
"Растолстел и облысел"… — странно было Кэтрин слышать это, ибо память ее хранила образ прекрасного юноши.
— Боюсь, что ты не понимаешь, — сказала Кэтрин. — Я очень редко думаю о мистере Таунзенде.
— В таком случае тебе будет нетрудно и после моей смерти думать о нем так же редко. Обещай мне это.
Кэтрин снова надолго замолчала. Просьба отца взволновала ее разбередила старую рану, вернула былую боль.
— Боюсь, что не могу тебе обещать, — сказала Кэтрин.
— Ты бы доставила мне большое утешение, — сказал отец.
— Ты не понимаешь. Я не могу обещать.
Доктор помолчал.
— Я не без причины тебя прошу. Я хочу изменить свое завещание.
На Кэтрин эта причина не произвела впечатления; в сущности, она даже не поняла отца. Она чувствовала только, что отец говорит с ней тем же тоном, каким говорил много лет назад. Тогда она от этого страдала; и теперь весь ее жизненный опыт, все ее благоприобретенное спокойствие и вся ее невозмутимость восстали. Она была столь смиренна в юности, что теперь могла себе позволить проявить известную гордость, а в просьбе отца (и в том, что он считал себя вправе обратиться к дочери с этой просьбой) таилось нечто оскорбительное для ее достоинства. Кэтрин не отличалась воинственностью, и ее чувство собственного достоинства было под стать всей ее скромной особе; но нарушение известных границ задевало его; отец нарушил эти границы.
— Я не могу обещать, — просто повторила она.
— Как ты упряма! — сказал доктор.
— Боюсь, что ты не понимаешь.
— Так объясни.
— Я не могу объяснить, — сказала Кэтрин. — И обещать не могу.
— Клянусь честью! — воскликнул отец. — Я и не знал, до какой степени ты упряма!
Кэтрин знала, что она упряма, и даже радовалась своему упрямству. Она была уже в