Великие религии мира стр. 305
при появлении Мессии, и не знаешь, в какой славе он придет?
Он спустится с неба, как гром небесный, явный и ведомый всем сразу, так что не будет сомневающихся.
Разве это будет простой человек? Твой Учитель богохульствует, называя себя сыном Божьим.
Он явился без всяких знамений. И сами знамения отвергает. Он хочет, чтобы его узнали. Но кто же возвестит нам о Нем? Опять внутренний голос? Но ведь сколько людей, столько этих внутренних голосов. Он несет не единение, а разброд. Если люди признали бы его Мессией, если бы он победил, то вся земля раскололась бы, — брат пошел бы на брата и сын на отца. Неужели ты не понимаешь, что надо спасать людей от него?!
Каиаффа поднял голос, но вот опять воцарилось молчание. И опять лицо его стало пронзительно печальным.
— Иди, сын мой. Держи разговор этот в тайне и запомни, что я не хочу погибели твоей.
* * * * * * *
Иуда возвратился перед рассветом в дом, в котором расположился Иисус с Двенадцатью. Все спали, и только Иисус сидел на своей постели, прислонившись головой к стене.
— Ты пришел, Иуда, — тихо сказал Он. - Я рад, что ты пришел наконец. Я беспокоился о тебе.
— Обо мне, Равви? Что ж со мной могло случиться?
В голосе Иисуса была такая печальная ласка, что Иуда почувствовал на мгновение, как острая тоска схватила его когтями.
— Ты был у больного? — спросил Иисус.
-Да.
— И ты помог ему?
— Н-нет.
— Что же, ты не сумел?
— Н... не смог, — прошептал Иуда.
И вдруг тоска доросла до невыносимости, до злобы.
— Равви, почему ты не спишь? — резко спросил он Иисуса.
— Мне вспомнилось мое детство, — отвечал Иисус все с той же печальной лаской. — Мне было лет двенадцать. И я шел куда-то с матерью моей. — Он на минуту замолчал, а потом продолжал: — Тогда мне все еще улыбались. Всегда улыбались. Я даже не представлял, что можно взглянуть.на человека, а он не ответит тебе улыбкой.
А вот тут вдруг один человек не ответил. И я помню, как у меня сжалось сердце. Мать заплакала за меня, а я... я тоже заплакал, но за него. Мне стало так страшно за этого человека...
— Спи, Равви, ведь скоро рассвет.
— Да, и ты, Иуда, спи.
* * * * * * *
Иуда забылся сном. И опять было во сне много людей. И одни плакали, а другие хохотали. Но вдруг один зарыдал так сильно, что сердце Иуды перевернулось от этого. Кажется, оно разорвалось бы, если бы не раздался спокойный веский голос, такой спокойный и достойный, что Иуде стало даже неловко за свою тоску и смятение, и он сказал почему-то: «Да, да, сейчас». А среброволосый первосвященник (ибо это был его голос) говорил: «Успокойся. Тебе надо отдохнуть. Ты самый добрый. Самый мудрый. Ты — Свет».
И Иуда проснулся. Комната была залита солнцем. Все уже встали и занимались каждый своим делом, кто в доме, кто во дворе.
В углу полулежал Иисус, подперев голову рукой, и не глядел на Иуду.
— Иди, Иуда, сегодня