Великий Краббен (сборник) стр. 178
Утонул, что ли? – испугался Веснин. Но вслух сказал: «Я тебя в родную стихию вернул. Дальше сам выкручивайся».
9А вечером разошелся Ванечка. Вытащил из палатки к костру все еще дующуюся Надю, ударил по струнам гитары.
– Эх, была бы дорога от звезды до звезды, на коне проскакал бы…
– …и туды, и сюды, – закончил за него Кубыкин.
– Вот видишь, – обрадовался Ванечка. – А говоришь, голоса у тебя нет. На самом деле все у тебя есть, просто ты опустился.
На шум выполз из палатки Анфед. Сел не на крепкий пенек, не на скамейку, – аккуратно расстелил на сухом песке штормовку и опустился на нее. Так не упадешь, подметил про себя Веснин.
А Кубыкин удивился:
– Мозоли болят?
– Да так… – неопределенно повел рукой Анфед.
И даже хотел что-то объяснить, но Надя опять взялась за свое:
– Было что-то такое в воде! Я не придумываю. Скажи, Кубыкин!
– Да есть в воде всякое, – авторитетно подтвердил Кубыкин, не сводя подозрительных глаз с Анфеда. – Милка Каплицкая у нас в прошлом году таз эмалированный утопила. Мне списывать теперь. Сколько на свете таких дур, как Каплицкая?
– Анфед, посчитай, – привычно попросил Ванечка.
– Я уже посчитал, – хмуро сообщил Анфед. – С Надей – две.
– Анфед!
Спортсмен отмахнулся.
Забрал у Ванечки гитару, забренчал страстно:
– Ничего такого нету, все в порядке, все ажур… Только съехали соседи и уперли наших кур… Машка бросила Ивана, Манька вышла за Петра…
Если и сегодня дождь не прольется, все с ума сойдем, подумал Веснин.
10И дымные сумерки сгустились над лесом, и странно зеркально вспухло, багрово выпятилось прежде плоское море, и темный жар сумерек затопил лесистые берега, а Веснин сидел у костра, искал объяснений.
Что-то не сходилось.
Ну да, был лещ, но Анфед не сломал ногу.
Ну да, оказался лагерь выметенным, но Кубыкин вертел хвостом, говоря об уборке.
Ну да, слышал он странный голос, но только чего не услышишь в ночном предгрозовом, утопленном в духоту лесу?
И еще эта выжженная полоса на поляне.
Серова бы сюда. Серов – человек решений. Он вызвал бы на базу своих приятелей-физиков, а химики всегда под боком. Даже в палатке не оставило Веснина неясное раздражение. Увязал в чепухе, терял логику рассуждений. Душная пакость невнятности клубилась в душе, будто душу, как жидкость в колбе, переболтали. Видел позади бесконечную вереницу не доведенных до конца дел, среди них (сейчас понимал) были настоящие. Злился: что толку в опыте, если нет возможности его реализовать? Например, какой опыт поможет ему нарисовать будущего человека? Разве самый умный и опытный дьяк Петра Первого сумел бы дать убедительное описание российского человека, скажем, двадцатого века? Какого же черта я берусь описывать людей, которым жить на Земле еще через двадцать, через тридцать веков?
…ты не поймешь ответа.Нежный газовый шлейф, слабо светящийся, как тусклая радуга, вновь клубился вокруг ствола обожженной сосны. А какой смысл в таком вот однобоком общении? – совсем разозлился Веснин. «Ты не поймешь ответа». А что ты сделал, собственно, чтобы я смог понять?
Расслабься, сказал он себе.
Ты же сам с собой разговариваешь.
И усмехнулся. А лещ? А поведение Анфеда? А визг Нади? А эта невероятно чистая территория? А авторитетная убедительность начальника базы? А семь ступеней, наконец? Если я сейчас говорю сам с собой, то может, я говорю с собой – будущим?
Веснин покачал головой. Почему будущий я должен походить на газовый шлейф и говорить голосом Кубыкина? Почему будущий я так настойчиво напоминает о детстве, в котором не было ничего, ради чего стоит возвратиться? И сам удивился: неужели так уж ничего там не было? А летний сеновал, дыра в крыше, несколько волшебных звезд в дыре? А душное сено, долгий рев коровы, пускающей с губ стеклянные струйки прозрачной слюны? А молочный туман над рекой, кусочек желтого сахара к чаю, сладкая болтовня у костра, печеная в золе картошка?
Вспомнив все это, Веснин все же не почувствовал облегчения.
И газовый шлейф под сосной снова начал прямо на глазах истончаться, таять, расползаться на туманные слабенькие волокна.
– Ты уходишь?
Иной не ответил.
– Я не успел спросить…
Ничего в ответ. Ни звука.
Но тогда зачем всё? – подумал Веснин с отчаянием. Зачем