Вернуть престол стр. 148
В миг, когда Милка поняла, что кричит Колотуша-Ульяна, девушка испугалась, что у Демьяхи не будет крестной матери. А нужно было подумать, как помочь будущей крестной.
— Будь здесь и никуда не выходи! — повелел Егор, а сам забежал в дом, быстро обул сапоги, опоясался поясом с саблей.
— Нет! — запротестовала Милка, расставляя руки, заплакал, игравший в сторонке, на сене, Демьях.
— Отступи, баба! — потребовал Егор, одергивая руки Милки, потом остановился, развернулся и с жаром поцеловал в губы любимую. — Я вернусь!
Улица оживала, все услышали, как кричит Колотуша, которую очень любили и которая была своего рода главной достопримечательностью квартала и тем человеком, вокруг которого объединяются все добрые люди.
— Мама, иди в дом! — требовал Матвей от своей матери на правах пока еще главного мужчины в семье.
— Да, что хошь делай апосля, но я не пойду. Авсея лишилась, рядом с тобой встану, кабы меня рубили, но не тебя! — в истерике кричала Марья.
— Лучше к дядьке Никифору сбегла, дабы он помог, — рассудительно говорил тринадцатилетний Матвей, Авсеев сын. — Что, думала не ведаю я о том, что он сговориться о тебе со мной собирается? Токмо не признает мое старшинство в семье?
— Так четырнадцати годков еще нет тебе, то я признала, как голову семьи, а стрелецкому десятнику не по чину… — оправдывалась, раскрасневшаяся Марья, которая даже не догадывалась, что ее сын в курсе личной жизни матери.
Хотя какая там личная жизнь, так, только сговорились, что были бы не против сойтись.
Ничего более не говоря, Марья побежала к дому Никифора-десятника.
— А, ну, охолони! — кричал стрелец, самый старший из пятерки, что пришла арестовывать Колотушу.
— Ты, стрелец, расскажи людям, почто Ульяну Никитишну, вдову стрелецкую, уводишь⁉ — потребовал Ермолай, которого уже поддерживал Митька-сирый.
— Отступи, говорю! — уже кричал стрелец.
— Служивый, ты сам-то охолони! — дерзко потребовал Егор, уже прибежавший на шум.
Милка в это время, глядя на происходящее в щель в заборе, громко молилась Богу.
— А ты пошто с сабелькой? Да ешо и булатной? — удивился один из стрельцов, позабыв про Колотушу.
— То отцовская сабля и я вложу ее, не желаю кровь лить, — сказал Егор и покорил себя, что извлек клинок.
— Ты мне ея отдай! По воле царя, неможно оружие носить, коли не дворянин, или из детей боярских, — чуть закатив глаза, вспоминая формулировки царского указа, говорил стрелец.
— Что тут делаете? — прозвучал зычный, грозный голос Никифора-десятника.
Десятник пришел, да не один, а со своим десятком. Еще вчера пришел приказ всем стрельцам собраться и изготовится к бою. Ранее Никифора не взяли в поход, как оказалось, к Димитрию Ивановичу в Тулу. Стрелец решал свои торговые дела и не поспел к выходу Третьего стрелецкого разряда, головой которого был Данила Юрьевич Пузиков. Вот и оставался Никифор вроде, как не службе, да не приписан к иному разряду. А ведь должен был стать уже полусотенным головой.
— А ты чей такой будешь, какого разряду? — спросил стрелец, глядя на десяток бравых стрельцов, что были в полной готовности к бою.
— Это ты мне скажи! Не видал я ранее тебя! — Никифор рассматривал незнакомых ему стрельцов.
Не так, чтобы много оставалось в Москве стрельцов, чтобы Никифор, претендующий стать и полусотенным головой, не знал десятников.
— Со Старой Русы мы, по повелению государя прибыли седмицу тому, — глядя на решительность