Вернуться в осень. Книга вторая стр. 356
толпы ссор, не было неприязненных взглядов и выяснений каких-то отношений, не было споров и ругани. Не было привычных критик и «трепаний» в адрес начальства. Не было осуждений и разглагольствований насчет приказов командиров. Все хотели лишь одного – поскорее покончить с тем, что было, и заняться жизнью. Своей, настоящей жизнью, к которой и стремилась душа, к которой и влекло само природное человеческое существо. Создать свои семьи, обнять дорогих жен, зарабатывать на жизнь – нормальную жизнь, и растить детей. Самые обычные человеческие желания. Которые не могли осуществиться, пока за горизонтом темнело это «то»…
Странное это «то». Вроде бы, сильно не порабощающее, и не сажающее сразу в клетку. Вроде бы, много не запрещающее, и крепко не будоражащее народ. Тот народ, который думает, что свое «я», свое «мое», своя личная собственность – это для него главное. Так было раньше. И, как раньше считали, – зря хвалившиеся знаниями и мудростью «кроты», – через эту аксиому народу не переступить…
Мир перевернулся вверх дном. Боски и урги бежали из встречающихся городов сами. А народ, этот самый народ, выходил на улицы, молча смотрел на движущиеся колонны повстанцев, молча надевал шапки и присоединялся. Это было какое-то странное восстание. Никто не хотел громить какие-то тюрьмы или здания Управ, никто не хотел жечь дома и пускать по улицам ярость. Никто не хотел мести и крови. Люди просто хотели свое. Не эгоистичное «свое» – личное, а «свое» – человеческое. «Свое» – где душа и сердце. Где надежда, вера и любовь…
Командиры угрюмо оглядывались назад, на свои отряды, которые были уже не отрядами. На свои подразделения, которые переставали быть подразделениями. После каждого нового городка, или простого населенного пункта. На остановках пытались пересчитать прибывающих, и объяснить хоть какие-нибудь азы военной науки и дисциплины. А ночь превращалась в день. Потому что костры лагерей убегали вдаль, за горизонт…
Листок кипел от все прибывающих и прибывающих новых проблем. Как
накормить, как объяснить, как обучить… Но половина проблем решались сами собой. С грехом пополам – обучали командиры. Объясняли – товарищи. Кормили – люди. Особенно в более крупных городах, где существовали спецсклады с сухими запасами, оставшиеся после бежавших босков.
К Домму подходила уже волна. Огромная волна людских голов, заполнившая не только дороги, но и перелески и поля. За день до окончания пути Листок умудрился все-таки кое-как остановить эту волну, и собрать к себе командиров. Командиры, собравшиеся на небольшой площади пристоличного городка, сами собой образовывали волну…
Листок смотрел на них и объяснял. Разъяснял, показывал на огромной схеме, и опять объяснял. Разжевывал и клал в рот. Не надеясь на ум и сообразительность, на логику и командирскую «косточку». Говорил, объявлял и приказывал. Пугал, призывал к точности, дисциплине и порядку…
И, на какой-то свой ужас, наперекор врожденному скептицизму, с удивлением видел – это все действует… Действует, холера их всех раздери! Еще, оказывается, существует единый штаб, единое командование. Его внимательно и сосредоточенно слушают, и ему внимают. Вокруг одни серьезные глаза, большинство торопливо записывают – не на кого даже гаркнуть в сердцах, – просто так, чтобы скинуть скопившееся напряжение. Или, по малодушию, обидеться и сложить с себя полномочия – мол, не хотите слушаться, так сами и командуйте…
Не