Вернуться в осень стр. 389
никуда и никогда уже не захочет бежать…
– Не знаю. – Шульга прислушалась – вокруг доносилось только мерное посапывание, иногда прерывающееся плачем, стоном или вскриком какого-нибудь беспокойного сна – остальные дети спали. – Не знаю… Все возможно.
– Да не возможно, а так и есть. Знаешь, я доложу об этом Эллое. А то она думает, что мы какие-то дуры…
– Как хочешь. – Шульга повернулась на бок, показывая, что хочет спать.
– Какой дурак сейчас может надумать бежать? – не унималась Ильга – она приподнялась на локте и зло посмотрела вокруг. – Куда бежать? К кому? Вокруг сплошной Рох. И вообще, даже если бы и удалось – кому мы там нужны?
– Ильга, – Шульга повернулась и посмотрела на подругу, – скажи… А у тебя были родители? Палатам, мама… – Она на мгновение задумалась, глаза убежали к каким-то своим, далеким и полузабытым, мыслям: – Да, да. Мама…
– Не знаю… Я уже совсем ничего не помню.
– А я помню. – Шульга откинулась на то, что заменяло подушку, и уставилась в потолок. – Мало совсем, конечно, но помню. Моя мама была певицей. И часто мне пела на ночь песни… Боже, восемь лет, а я все еще помню.
– Счастливая. – Ильга грустно смотрела на подругу. – Но ты знаешь… Я боюсь за тебя.
– Да?
– Я боюсь, что ты будешь следующей. После Эниста.
Шульга промолчала.
– Потому что все, кто хранит воспоминания, – продолжала Ильга, – рано или поздно делают свою попытку. Храни себя от этого, подружка…
– Не бойся за меня. – Шульга окончательно повернулась на бок и закрыла глаза. – Как-нибудь продержусь.
На глаза сразу навернулись предательские слезы. Боже, если бы она только знала… Хоть немножечко знала и предполагала, как это больно – помнить. Помнить хоть что-то, пусть даже слабое и расплывчатое, иногда всплывающее кусками – о чем-то прежнем. Например, о ладонях… Тонкой, нежной и очень ласковой – маминой. Она всегда рядом, и когда заплетает волосы, и когда просто обнимает, и стоит только позвать, Боже, просто позвать – и она сразу возникнет, и сразу обнимет, и сразу прогонит – все беды, и горести, и обиды, и недовольства… Боже, разве можно теперь представить, что бывали обиды и недовольства? И широкая и жесткая, но такая же добрая и ласковая – папина… Она может мягко пробежаться по голове, и запутаться в волосах, и прижаться к щеке, и защитить и спросить, и спросить так, что очень хочется ответить, и так ответить – чтобы похвалили и чтобы ладонь опять погладила по волосам…
Помнить, что бывает на свете кто-то, кто готов отдать тебе всю ласку и нежность, ту самую, почему-то считающуюся глупой, любовь и самого себя – и для которых ты… Можешь быть больше, чем они сами. Это сейчас просто немыслимо, но ведь это так… Что может быть на свете мама, которая накроет теплым пушистым одеялом и тихо и ласково споет вечером песенку и на ночь – еще и колыбельную, и поцелует, и может даже – полежит рядом и расскажет добрую сказку или смешную историю…
А утром папа посадит на Зору – добрую старую лошадь, и сам сядет сзади, и поскачут и ветер засвистит в ушах – и впереди будет подниматься солнце…
– Что с тобой, Шульга, – Ильга осторожно трясла подругу за