Вещий Олег стр. 361
– жбан с квасом и корчагу старого меда.
– Ешь и убирайся в свои леса.
– Пока буду есть, ты расскажешь мне, что же с тобой случилось, если ты решился кликнуть меня на подмогу.
От Урменя веяло силой, которой Воислав не мог противостоять. И сначала с явной неохотой, а потом привычно увлекшись, он рассказал опальному сыну историю и переворота в Смоленске, и своего собственного княжеского унижения.
– Но Хальвард повинился передо мною! – спохватившись, горячо закончил он. – И я, я руководил Советом Князей. Это – великая честь… сын.
Он слегка запнулся на этом слове, а потому и замолчал. Урмень запил еду квасом, сказал вздохнув:
– Оскорбление смывается только кровью, отец. Мне горько напоминать тебе об этом, но это – так.
– Я запрещаю тебе даже думать о…
Урмень невесело усмехнулся:
– Прости, отец, но ты – слабый князь. Не знаю, каков будет твой наследник, но ты родил сильного первенца, и он сейчас клянется тебе, что смоет твой позор кровью. И Хальвард умрет первым.
Воислав вскочил, тщетно пытаясь изобразить гнев на трясущемся от страха лице.
– Повелеваю тебе, Урмень, без промедления покинуть мои покои и убраться в свои леса!
– Я – изгой, князь, а потому исполняю лишь те повеления, которые хочу исполнить. А я хочу смыть позор с моего отца.
– Какой позор, какой?.. – в отчаянии замахал руками Воислав. – Русы пришли на нашу землю, русы! Конунг Олег считает меня своим союзником, и я сделаю все, чтобы избежать его гнева.
– А я буду мстить, отец. Мстить захватчикам нашей земли, и ты правильно сделал, что напомнил мне о них. Я буду мстить всем грабителям, всем обидчикам славян, будь то русы, варяги или кто еще. Всем, кроме своего побратима.
Князь Воислав как-то вдруг съежился, опустив плечи и уронив голову на грудь. Он знал непреклонность своего первенца и с ужасом думал о том, какие беды принесет всем кривичам его неуемная ярость.
– Я еду навестить матушку. – Урмень встал. – Передать ей поклон от тебя?
Воислав молчал.
– Молчишь? – Урмень грустно улыбнулся. – А ведь ты и сейчас все еще любишь ее, иначе сделал бы меня холопом, а не княжичем-изгоем. Она по-прежнему прекраснее всех на свете.
Низко поклонился князю, так и не нашедшему в себе сил посмотреть на сына в последний раз, и вышел.
Через день по выезде из Смоленска в ранних осенних сумерках он достиг уединенной усадьбы. Здесь его встретили мать, немногочисленная челядь да совсем уж малая охрана.
– Где Одинец, матушка? – спросил Урмень, едва переступив порог. – Он исполнил мое повеление?
– Одинец уехал. – Мать улыбнулась. – А повеление – в моих покоях. Хочешь пригласить ее к застолью?
– По ее вине погиб отважный витязь, но целилась она в любовь моего побратима.
– Ее заставил это сделать Хальвард, мой сын. Она сама все мне рассказала со слезами и раскаянием.
– И ты веришь ей, матушка?
– Верю, мой сын. И хочу, чтобы ты пригласил ее к семейному столу. Мое сердце говорит мне, что ты нашел то, о чем и не помышлял.
Урмень молча всмотрелся в ее улыбающееся лицо, молча, не сняв оружия, прошел на женскую половину. Шел, звеня железом, и служанки разбегались перед ним. Но Инегельда осталась там, где стояла, склонившись в низком поклоне. Он