Вода и кораблики стр. 36
не хотят другие?
– Так не бывает.
– Может, это в ваше время так не бывает…
– Ты теперь тоже живешь в нашем времени.
Коль качнул головой.
– Я в нем только пребываю.
– Плакса чертов, – сказал скорди. Больше они не разговаривали до самого скита, но когда скорди мягко опустился на поляну между сараем и крыльцом, откинул колпак, и Коль шагнул наружу, то сзади раздалось: – Выметайся, о зловонный. Смердящий твой покров мне опротивел, и тянет пальцы в рот совать для облегчения рвоты.
Коль обернулся.
– Чей это сонет? – спросил он, едва удерживаясь от нервного смеха.
– Мой, – скорди был крайне горд.
– Ты знаешь про пальцы?
– Книжки читаю художественные. Не в пример некоторым.
– Да ты, братец, корифей, как я погляжу, – пробормотал Коль и, на ходу стаскивая истекающую грязной водой одежду, вошел в скит. Все было прибрано аккуратнейшим образом. Все было так, как до.
Сидела у меня на коленях. Каких-то четыре часа назад. Нежная, упругая, женственная, совершенно близкая. Ведь мог бы…
Он вытащил штык. Повертел, наслаждаясь блеском лезвия. Кто-ты вымыл его после картошки. Наверное, Сима. Штык был тверд и сух. Штык был уверен в собственной правоте. Он не колебался бы ни секунды. Расчекрыжить себе глотку – и все дела.
– Прикрылся бы, охальник, – ханжески протянул скорди.
– Иди-ка сюда.
Скорди осторожно подполз.
– Не вздумай пырнуть меня своим рубилищем.
– Еще чего. Я на тебя влезу.
Он взобрался на колпак и стал вырезать над дверью, прямо по бревну: «Пансионъ для холостяковъ. Любое существо женского полу, переступившее сей порогъ, будет немедленно подвергнуто расстрелянию без суда и протчих сантиментовъ». Он резал долго, прилежно. Лес звенел. Легко сыпались на крыльцо деревянные крупинки. Потом подметать надо, предвкушающе думал Коль, еще дело, полчасика уйдет… А там – обед… а там, глядишь, и на боковую…
– Слушай, звездный герой, – сказал скорди снизу. – Сколько тебе надо женщин?
– Ну, пары десятков хватит на первое время, – пробормотал Коль.
– А штаны от истощения не свалятся?
– Дур-рак ты и хам, – ответил Коль, спрыгивая с колпака на крыльцо.
Вырезал. Подмел. Еще только к полудню шло.
Обед… Лень было возиться. Уселся за пустым, чисто прибранным столом, бестолково поводил по углам глазами.
– Не выспался я нынче…
– Поплачь по этому поводу.
Коль хотел заорать на него, но не было сил. Не было ярости, этой спасительницы униженных и оскорбленных – усталость, только усталость.
– Экий ты бездушный, – тихо сказал он.
– Ты что-то путаешь, я механический!
– Черта лысого механический… У нас вот на «Востоке» были механические… симпатичные такие, с лампочками, кнопочками, слова лишнего не скажут…
– Яко кабарги, только без лапок.
– Что же мне делать теперь? Я с тобой жить не смогу, прикончу, – вяло причитал Коль, а сам все чувствовал и чувствовал ласковую, округлую, почти преданную тяжесть у себя на коленях.
– Кишка тонка, – отозвался скорди из-за окошка.
– Интераптор опять выну…
– Ну и что? Постою-постою… ты помрешь, придут ко мне и вставят.
– Ты до той поры устареешь, тебя на слом сдадут, – сказал Коль злорадно, – на переплавку.
– Не-а, меня в музей поставят, – возразил скорди. – Это, мол, самолетающий механизм, который выволок из болота Коля Кречмара, пережитка тяжелого прошлого, когда тот, воспылавши низменною страстию к девице Серафиме – а будь на ее месте какая другая, воспылал