Ворюга в клеточку стр. 76
Норда прогулять.
– Какая воспитанная девочка, – сказала мама, когда они ушли.
– И обои здорово клеит, – сказал я.
– Она в Алешку влюбилась, – похвалилась мама.
– Так я и поверил, – сказал папа.
А когда они вернулись, мы пошли в кабинет, где должна была состояться музыкальная часть вечера. Дядя Степа достал из футляра свою флейту, поглядел на стену с нотами и объявил:
– В честь героических борцов с преступниками исполняется их любимая песня.
Что-то у него не так прозвучало. Я так и не понял: в честь кого все-таки любимая песня? В честь героических борцов или в честь преступников?
Все выяснилось сразу. Дядя Степа проиграл несколько тактов и чуть не выронил флейту. Вместо милицейского гимна прозвучала классическая мелодия бандитской «Мурки».
Папа расхохотался и поцеловал маму.
– Ну как же так… – растерянно оправдывалась она. – Там же написано.
– Это что, – сказал дядя Степа, упрятывая флейту в футляр. – В детском саду тоже обои новые поклеили. Специальные – фрукты там, игрушки и буквы, чтобы детки азбуку учили. Прямо со стен. Так при дневном свете было. А при электричестве другие буквы возникали. И в слова складывались. Такие, что не всякий взрослый знает…
Но тут наш разговор вдруг прервала негромкая мелодия. Это, оказывается, Акимов включил свою зажигалку.
– «Гаудеамус»! – воскликнул папа.
– Да кто же он такой? – завопил Алешка. – Композитор или режиссер?
– Это старинный студенческий гимн, – объяснил папа. – А первые его слова переводятся так: «Будем же, друзья, веселиться!..»
Вперед и вверх!
С приездом папы все как-то уладилось и пошло своим чередом. Наша помощь ему уже не требовалась. Модестой Петровной и господином Земаном занимались папины сотрудники. А мы с Алешкой окунулись в школьные дела. Из-за этого карантина столько было пропущено, что учителя насели на нас изо всех сил. Тем более что учебный год близился к концу.
Жара в Москве спала. Прошли дожди и немного освежили город.
Однажды папа сказал нам, что с Модестой Петровной все очень непросто. Она оказалась женщиной предусмотрительной. Оформила себе отпуск на лечение за границей, а вместо себя завела в ломбарде еще одного директора – финансового.
– И теперь, – сказал папа, – если будут вскрыты в деятельности ломбарда всякие преступные злоупотребления, отвечать за них придется не ей, а другим людям.
– А она удерет себе в заграницу, – возмутился Алешка, – и будет жить себе припеваючи? Так, что ли?
Папа пожал плечами.
А господин Земан затаился. Чтобы не насторожить его еще больше, мы позвонили ему и сказали, что нашли его документы.
Он страшно обрадовался. И попросил передать их ему за очень «большую благодарность».
– За большой пакет пончиков, – проворчал Алешка.
Мы встретились с ним возле калитки, отошли в сторонку.
Земан жадно вцепился в листки, пролистал, пробежал глазами.
– А других у вас нет? – он наверняка интересовался списком картин.
– А других у нас нет.
Земан вздохнул, потряс в воздухе договором с Акимовым:
– А где первый экземпляр? Это важно.
– Первый экземпляр мы отдали Акимову. Он отнес его в суд.
Земан побледнел. Скомкал договор, сунул его в карман. И шагнул к калитке. Обернулся и злобно рявкнул:
– Дураки!
– Это спорный вопрос, – сказал Алешка с ухмылкой.