Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 152
быть! Кто знает! Запоздалые сожаления…
До 1968 нового года он дожил и даже до 1969-го, а вот уже до 1970-го…
Говорили, что умер он почти случайно, от внесенной при уколе инфекции желтухи. Горько думать, что какая-то невидимая глазу мерзость может оборвать большую, красивую человеческую жизнь, что он мог бы пожить с нами еще хоть несколько лет, хоть год… Переделкино отчетливо изменилось после его смерти, — не появляется больше в определенные часы и на определенных маршрутах его высокая фигура, неизбежно окруженная восторженными спутниками, не раздается его оживленный голос, неизменно вызывающий веселый отклик вокруг. Это горько для всех, кому посчастливилось с ним дружить,
но острая горечь не должна помешать нам неизменно благодарить жизнь за встречу с ним, за дружбу с ним.
А. Раскин
ГАДАНЬЕ НА ПОЕЗДАХ
Коса на каменьЯ не раз наблюдал, как Корней Иванович Чуковский знакомился со своими маленькими читателями. Впрочем, «читатели» — это не совсем точное слово. Многие из них еще не умели читать. Но «Крокодил», «Мойдодыр», «Бармалей» и другие книжки Чуковского они знали наизусть и читали без запинки. Право же, о таких читателях можно только мечтать…
Моей дочке было пять лет, когда Корней Иванович пришел знакомиться с ней. Представляя его, я сказал:
— Это Корней Иванович Чуковский! Он написал все книжки Чуковского, которые ты знаешь.
— Да, да, — подхватил Корней Иванович, — и все книжки Маршака, и все книжки Михалкова, и все книжки Барто. И сказки Пушкина — это тоже я. Вот я какой!
— «Сказки» Пушкина написал Пушкин, — тихо, но твердо сказала дочка.
— Молодец! — сказал Чуковский. — Такая маленькая, а знает классиков. Теперь смотри, что я умею.
С этими словами он схватил стул и начал жонглировать им с ловкостью циркача-профессионала. Потом он взял тарелку, положил ее на ладонь и перевернул руку. Тарелка осталась на руке, как приклеенная. Затем он подбросил свою шляпу к самому потолку, и она «сама» оказалась надетой ему на голову. В общем, было совершенно ясно, что к нам пришел волшебник. Во всяком случае, у дочки на этот счет не было никаких сомнений. Сомнения возникли позже, когда Корней Иванович стал читать ей свои стихи. Читал он так:
Улетело одеяло.
Простыня убежала.
И лягушка, как подушка…
— Нет! Нет! — отчаянно кричала дочка. — Вы неправильно читаете! Надо: «Подушка, как лягушка…»
— Ты думаешь? Ну, слушай дальше:
Я хочу напиться самовару
И от чая убегаю.
Но огонь ко мне,
Как пузатый, подбежал…
Тут дочка не выдержала и сказала:
— Вы правда Чуковский?
— Правда.
— Нет, вы, наверно, не Чуковский.
— Почему? — радостно спросил Корней Иванович.
— Вы сами не знаете, что вы написали.
Тут Чуковский не выдержал и засмеялся. Потом он читал свои стихи «правильно», проделал еще много маленьких чудес и оставил свою читательницу в полном восторге. Когда мы после его ухода спросили: «Ну, как тебе понравился Корней Иванович?» — она ответила кратко, но выразительно:
— Ура!..
Корней Иванович очаровывал детей (как и взрослых) сразу и навсегда. Только раз в жизни на моей памяти у него произошла осечка.
Вот как это было.
Чуковский жил в Переделкине, под Москвой. Дача его была напротив писательского Дома творчества, Корней Иванович заходил туда почти каждый день. Он не мог жить без людей. В один прекрасный, а для него