Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 174
и работал. Слышу — Женя орет благим матом. Пошел к нему, стал его уговаривать: подумай об этом, о том… Успокоился. Я вернулся к себе. Опять орет… Пошел снова. Только сяду работать, как он начинает кричать. Я наконец так рассердился, что побил его и ушел. Сижу и думаю: что же я наделал? Он маленький… Сирота… И что будет, когда Мария Борисовна узнает? Решил пойти приласкать Женю и просить, чтобы он ей не рассказывал. Прихожу, а он спит! Крепким сном спит!
В гневе Корней Иванович был беспощаден. Иногда потом каялся. Часто говорил:
— Я ночи не сплю, вспоминаю все дурное, что делал людям.
Вместе с тем с огромной охотой помогал каждому, кто к нему обращался. Писал письма, ходатайствовал…
Как-то вечером позвонили из Москвы. Чуковский сам подошел к телефону. Его попросили что-то сообщить писателю, который жил в Переделкине и не имел телефона. Корней Иванович мгновенно согласился:
— Идем!
Это было зимой, на улицах темно, холодно и скользко. Писатель жил не так уж близко — возле моста через пруд. Я говорю:
— Не надо вам ходить. Я одна пойду.
— Нет. Я тоже пойду. Сам передам, раз обещал.
С трудом дошли. А там долго не могли попасть в сад, звонок не работал, собаки с лаем кидались на нас, лишь только мы пытались открыть калитку. Корней Иванович кричал в темноте на всю округу: «Го-го-го!!!»
Я жила в переделкинском Доме творчества. Корней Иванович, узнав, что мне надо поехать в Москву, предложил свою машину.
— Я сам в жизни много намучился, поэтому понимаю других. Бывало, стою с кипой книг, чтобы отвезти в библиотеку, и жду: может, кто-нибудь поедет в город и возьмет меня… А как-то из Барвихи собрался в Москву, вышел, смотрю — стоит машина. Я спросил у шофера, нельзя ли мне тоже поехать. Он говорит: «Надо у хозяина узнать». Появился хозяин, сел и уехал, ни слова мне не сказав. Я так рассердился, что бросил
палку им вслед.
Был внимателен к чужому горю.
В 1958 году в один и тот же день скончались мой отец и сестра Фредерика, с которой Корней Иванович дружил. Он прислал мне письмо:
«…Я, потерявший сына, дочь, нежно любимую Марию Борисовну и ежедневно теряющий себя самого — необыкновенно быстрыми темпами, — понимаю Вас и Вашу тоску лучше многих. „Я изучил науку расставанья“ — и понял, что главное в этой науке — не уклонение от горя, не дезертирство, не бегство от милых ушедших, а также не замыкание в горе, которому невозможно помочь, но расширение сердца, любовь — жалость — сострадание к живым. Когда умерла моя Мурочка, я спасался горячим общением с другими людьми. Простите, что я преподаю Вам „науку расставанья“ так грубо и кратко, — но Вы — Вы, и поймете меня…
Приезжайте. Помолчим вместе. Не нужны ли Вам деньги?
Здоровье мое совсем развалилось. Третью неделю не сплю».
Он не любил ничего общепринятого. Не признавал встреч Нового года. У детей его никогда не было елок.
Однажды я подарила ему цветок и вместо «спасибо» услышала:
— Терпеть не могу цветов.
И тут же преподнес мою гвоздику какой-то повстречавшейся нам даме. Сначала я обиделась, но впоследствии поняла — он действительно не любил цветов. Вероятно, тоже оттого, что их все любят.
Он не только сам