Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 182
дискуссиях участвовать не буду. Вопрос о языке — тонкий и сложный. […]
Если Вы не боитесь 13-го, приезжайте и привезите свою работу.
Очень хочется познакомиться с Вами по-настоящему.
Письмо отправлено 7 марта. Я ответил, что приеду 13-го.
* * *Наступило 13 марта 1961 года.
Я давно завидовал красивым женщинам: мне казалось, что они, привыкшие к поклонению и поклонникам, совершенно не тушуются, не смущаются при знакомстве со знаменитыми мужчинами.
Мне тридцать четвертый год, а человеку, которого я через несколько десятков минут увижу и с которым буду говорить, — семьдесят девятый. И этот человек — Чуковский… Мысль, двигаясь в этом направлении, могла повернуть меня назад. Старался отвлечься дорожными впечатлениями. А вот и Переделкино. Вхожу в дом. Клара Израилевна поднимается наверх. Вскоре она возвращается и говорит, что Корней Иванович ждет меня. Сверху доносится голос, который нараспев несколько раз произносит мою фамилию. Это, видимо, была одна из милых привычек Корнея Ивановича, как и обращение к некоторым людям по фамилии, на европейский манер. Стучу в дверь. Тот же веселый голос говорит: «Войдите». Посреди комнаты на ковре стоит высоченный человек. Со словами: «Так вот вы какой» — он протягивает мне руку, в которой почти тонет моя.
Мы в окружении полок и шкафов. Корней Иванович предлагает мне сесть на плетеное соломенное кресло справа от письменного стола. Стол этот большой, просторный, стоит вдоль большого окна.
Неожиданно говорю:
— Корней Иванович, а ведь я вас боюсь.
— Отчего?
— Вы живая история литературы.
— Ай! — досадливо отмахивается Корней Иванович.
И мне становится легче.
— Расскажите о себе, — просит Корней Иванович. Внимательно слушает.
Смущение мое совсем пропало. Помню, не удержался и посетовал мимоходом на то, что никак не могу после возвращения в Москву найти постоянной работы. Как я убедился через несколько месяцев, Корней Иванович запомнил это. Правда, «жалких слов» и печального тона, которыми я обрисовал свою служебную неустроенность, он явно не принял. Теперь я понимаю: молодой человек имеет кусок хлеба и возможность писать и печататься, так чего же хныкать?
Пока я рассказывал о себе, он расхаживал по кабинету, останавливался, задавал вопросы, бросал реплики, присаживался на застланный пледом диван.
Среди вопросов, заданных мне Корнеем Ивановичем, был вопрос о моей фамилии. Я ответил, что дед по отцу был ассириец и носил фамилию Пира. Родом он был из Урмии (одна из провинций Ирана). По рассказам отца слово «хан» было в конце прошлого века прибавлено к фамилии деда шахским фирманом (указом) за успешное окончание военного училища в России.
— Так, значит, пира? Ханпира? Какое разочарование! Я думал — мира: Ханмира, — сказал Корней Иванович.
Я пошутил, что компенсация за это разочарование — встреча Чуковского с единственным в мире ассирийцем, пишущим о русском языке.
Потом я прочел ему то, что не попало в статью, напечатанную в «Вопросах литературы». Это были примеры речевой неряшливости и комментарии к ним (когда предложили сократить статью, я решил пожертвовать этой частью, считая отпор пуризму более важным делом). Корней Иванович не согласился с большинством моих оценок, полагая, что в поэтической речи критикуемые мной словоупотребления вполне допустимы. Однако это не было мнением человека, почитающего чуть ли не святотатственным, кощунственным и уж во всяком случае примитивно рационалистическим, откровенно головным пристальное внимание к слову