Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 215
высказывания автора, идущие вразрез с мнениями, принятыми в его кругу, и потому — глубоко личностные. Автохарактеристики Танеева, в которых слышатся самолюбование и рисовка. Правильность его исторических свидетельств. Наоборот, погрешности против исторической правды, — скажем, Танеев причисляет Слепцова к тем писателям, которые «превратились в ничто», едва «прекратилась над ними власть Чернышевского»; нет, возражает Чуковский на полях, «Слепцов написал „Трудное время“ когда Ч[ернышевский] уже был на каторге…»
Любимым чтением Корнея Ивановича были судебные речи русских и зарубежных адвокатов, и надо было видеть, как он вникал в каждое «дело» словно оно не решено давным-давно, словно не спят вечным сном и эти адвокаты, и подзащитные этих
адвокатов, и судьи, выносившие приговор, и словно именно от него, Чуковского, зависит судьба подсудимых и восстановление истины. Порой он соглашался с версией юристов минувших времен, порой спорил с ними, некоторых уличал в неточностях или передержках и радовался при этом, как дитя, будто он, Чуковский, — главный свидетель, которому доподлинно известно, как там все было на самом деле. О тех адвокатах, чья версия удовлетворяла его строгой приверженностью фактам, глубоким пониманием человеческого характера и проникновением в самую подоплеку дела, он отзывался уважительно: «Анализ — вот чему надобно поучиться некоторым литературоведам у старых юристов». А потом добавлял, посмеиваясь: «Странно, что сами эти юристы нередко забывали о том, каким могучим оружием владеют, едва только брались писать о литературе…»
Я достал с полки том «Судебных речей известных русских юристов», которым пользовался Корней Иванович, в надежде, что маргиналии Чуковского продолжают его высказывания об этой книге. Ничуть не бывало — пометы Чуковского и близко не подходили к теме разговора. Все они последовательно сводились к одной мысли: современные юристы, подготовившие к изданию и снабдившие комментарием речи своих предшественников, пишут гораздо хуже, чем те говорили. Презрительные, уличающие авторов в безграмотности и некультурности подчеркивания. На одной только странице небольшой вступительной заметки Корней Иванович выловил целый ворох отвратительных канцеляризмов и пронумеровал их: многовато…
А вот в этот том и заглядывать нечего: Корней Иванович брал его ради отдыха и разрядки в минуты хмельной усталости и хохотал так, что книга выпадала у него из рук. Это — сатирические романы И. Ильфа и Е. Петрова. Никаких помет там, по-видимому, быть не может. Но они есть: в конце книги, на внутреннем листе задней крышки переплета, столбиком выписаны слова и номера страниц: «быстроупак 215», «госторговля 215», «умслопогас 201», «кобеляж 237», «охмуреж 491», «кавардак 150», «читчики 201» — и так далее, и так далее. Почти все эти слова перенесены на страницы книги К. Чуковского «Живой как жизнь». То, что со стороны выглядело отдыхом и развлечением, на самом деле было работой.
Сопоставление заметок Чуковского на полях с его высказываниями о тех же книгах обнаруживает характернейшую, быть может, особенность «читательства» Корнея Ивановича. Эта особенность — необыкновенная многосторонность его читательского восприятия. Казалось бы, невозможно одновременно смотреть в микроскоп и в телескоп, ловить сразу и слонов, и блох, но чтение Чуковского требует, кажется, такой метафоры. В его чтении многие уровни восприятия сосуществовали одномоментно: уровень непосредственно читательский, уровень художественного редактора, критика, литературоведа, даже — корректора и техреда.
Богатство уровней, «многоэтажность», разносторонность его читательского восприятия были тем арсеналом, который обеспечивал неожиданную «дополнительность» его суждений. А острая точность этих суждений базировалась на изощренной и