Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 248
этаже деревянной дачи, в просторном, светлом кабинете.
Очень высокий, улыбчивый, весьма подвижный для своих восьмидесяти лет, Корней Иванович без тени покровительства выслушивает мой рассказ о предполагаемой программе и, когда я включаю микрофон, говорит:
— Я уже работаю в литературе шестьдесят четыре года. И, конечно, бывал во многих литературных кружках. Тогда мне часто хотелось бы, чтобы в нем было не десять — двенадцать человек, а немножко больше. Вот бывал литературный такой кружок у Ильи Ефимовича Репина, случалось собираться для чтения стихов у Маяковского, и всегда жалеешь, почему же стены эти не раздвинуты, почему это только некоторым людям выпадает счастье присутствовать на таких блистательных встречах, часто западающих навсегда в душу, получать такие редкостные впечатления. И вот оказывается, что радио и здесь пришло на выручку, теперь маленький литературный вечерок может стать колоссальным, мы даже не можем себе представить того здания, где вместились бы все эти миллионы людей, пришедших на наш литературный вечер.
И я, как старейший, восьмидесятилетний литератор, конечно, от всей души приветствую это и, так сказать, благословляю.
И я охотно буду приходить на ваш вечерок, — заключает Чуковский, — если позволите, могу почитать отрывок из своей новой работы о переводах Шевченко, можно из книги о Чехове. Потом и до «Чукоккалы» доберемся.
Я несказанно обрадован щедростью и отзывчивостью Корнея Ивановича.
Потом я часто буду приходить в этот кабинет, часами слушать рассказы Корнея Ивановича, записывать их.
Происходит это всегда одинаково. Почему-то полагая, что перед микрофоном дар рассказчика оставит его, Корней Иванович тщательнейшим образом готовится к каждому выступлению. Мелким, бисерным, очень четким почерком набросан конспект, в нужных книгах, рукописях сделаны закладки.
Все это собрано на маленьком столике у широкого дивана, горит уютная лампочка-грибок под красным абажуром. Я сижу напротив на кончике глубокого кресла (иначе пришлось бы развалиться в нем, что неприлично, да и неудобно).
На столик водружен микрофон.
Если мы собираемся работать после прогулки, то Корней Иванович снимает свои ботинки со скрипом, чтобы не «вмешивались» в беседу (они в этом замечены), и надевает огромные клетчатые тапочки.
— Подождите, мой дорогой, — останавливает Корней Иванович, услышав, что я прошу звукооператора приготовиться к записи, — что-то неважно голос звучит. Попросим у Кларочки чаю, да и вы заодно выпьете.
— Гм… гм… — откашливается Чуковский, — тра-ля-ля-ля… А? Дребезжит, скрипит старичок.
— Побойтесь бога, Корней Иванович, у вас же чистейший да еще веселый голос.
— Не льстите, сударь, я вас и так обедом накормлю.
Корней Иванович берет маленький, похожий на курительную трубку ингалятор и делает несколько глубоких вдохов.
— А вот теперь я вам сначала почитаю, потом уж решим — хорошо ли?
Я начинаю возражать против репетиции, мы шутливо препираемся, но Корней Иванович все же прочитывает вслух какой-нибудь отрывок из повой работы, как бы настраиваясь на нужный тон.
И еще одно драгоценное качество, присущее далеко не всем, Чуковский внимателен к предложениям, замечаниям редактора, а я ведь обязан выступать и в этом качестве. Выслушав без тени снисхождения, Корней Иванович может согласиться либо возразить, но обсуждает сказанное «на равных», уважая мнение собеседника. Случается, сам настаивает на переделках уже готового, включенного в передачу материала. Так было, например, с его беседой о творчестве Уолта Уитмена.
— Мотор! — фальцетом командует Чуковский, перехватив мои прерогативы.
Но тут уж и