Возвращение на Мару стр. 14
местного батюшки.
— Правда, надо быть готовым, — продолжила Елена, — что тот же Белый Кельт приобретет мифологические черты, как Соловей-разбойник. Поди здесь, разберись.
— И то верно. В свое время в этнографических экспедициях я в четырех или в пяти областях слушал истории о Кудеяре — атамане, что именно там он зарыл свой клад, оттуда совершал набеги.
— А на самом деле или у него было несколько братьев и они работали по методу бригадного подряда, или настоящий Кудеяр так в свое время всех впечатлил, что каждого мало-мальски приличного разбойника стали называть Кудеяром, — сказала Маша.
Мы все рассмеялись. Тут Лена спохватилась:
— Послушайте, грамотеи, а вам не кажется, что наш экскурс в историю слишком затянулся? Нам еще до дома добираться, а я ужин не готовила.
— Мы сыты духовной пищей, мамочка.
— Ой-ой, посмотрю я, что ты скажешь через час.
Мы поднялись. Уже вечерело. Огромное красное солнце садилось за Голубицу, за окрестные поля и рощи. Умиротворение и покой словно разливались в воздухе. И я вспомнил, как три года назад на этом самом месте, впечатленный похожей картиной, я рассказал своим дорогим девчатам о том, как поэт Василий Андреевич Жуковский, подъезжая вечером к родному городу Белеву, увидел нечто похожее: тихая река, солнце, медленно уходящее за горизонт и окрасившее пурпурным цветом облака, воды, купола храмов… Увидел — и написал стихи. А через много лет еще один великий человек — Петр Ильич Чайковский написал оперу «Пиковая дама», в которой для дуэта Лизы и Полины взял стихи, написанные Жуковским. Тогда Маша сказала, что они с мамой обязательно выучат этот дуэт.
Я вздохнул и уже хотел тронуться в путь, но рука Лены остановила меня. Это было большим чудом, чем письмо из далекой Ирландии: все трое мы вспомнили об одном и том же. По глазам девочек я это понял.
— Ну, Машенька, покажем Николаю Васильевичу, что мы тоже кое-что умеем? — обратилась Лена к дочери.
— Без проблем, — прозвучало в ответ.
А потом… Потом над Голубицей, над притихшим вечерним миром зазвучала волшебная песня. Ее слова долетали до дальнего барского сада в Козловке, до домика лесничего Степана Андреевича на кордоне. И мне показалось, что не только Сердобольск, но и весь этот подлунный мир внимает пению моих близких:
Уж вечер. Облаков померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает,
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угасает.
Все тихо… Рощи спят,
Вокруг царит покой;
Простершись на траве
Под ивой наклоненной —
Внимаю, как журчит,
Сливаяся с рекой
Поток, кустами осененный.
Как спит с прохладою
Растений аромат,
Как сладко в тишине
У брега струй плесканье,
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье.
…Когда, притихшие и счастливые, мы не спеша пошли по дороге к Сердобольску, нас окликнули. Из-за кустов черемухи быстро вышла незнакомая женщина.
— Простите великодушно, сказала она. — Это вы сейчас пели? Здесь, на берегу?
— Мы, — ответила Лена. — Не понравилось?
— Что вы, наоборот! Мой дом рядом, он в Козловке крайний. Я корову свою доила, слышу, кто-то поет. Хорошо так. Вот, возьмите…
— Что это?
— Баночка молочка. Пейте на здоровье.
Мы, опешившие, еще ничего не успели понять, как женщина повернулась и исчезла в надвигающихся сумерках.
— Вот видите, — первой заговорила Маша, — теперь мы