Время итогов стр. 198
он так говорил, потому что у самого не сложилась семейная жизнь. — А твоя Мария, думаешь, сидит, скучает?..
— Не надо, — сказал я ему.
— Запрещаешь?
— Да.
— А в морду хошь?
На изысканиях я всегда избегал ссор, — несколько месяцев проработать в тайге, встречаясь изо дня в день с недругом, тяжело. Я промолчал, и это ему не понравилось, он был крепко выпивши и ударил меня. Мне бы надо уйти, но я тоже был выпившй и, как Иисус Христос, подставил ему вторую щеку, надеясь, что он одумается.
— Бей!
И он ударил по второй.
— Дурак, — сказал я и спрыгнул с крыши на каменистую тропу. Прыгая, не поглядел под ноги, — высота всего метра полтора. И угораздило попасть правой ногой на круглый валун. Нога тут же свернулась, и лежа я увидал прямо перед собой всю подметку, и хотя никогда не ломал ног, сразу понял, что случилось.
— Иван! — закричал я. — Иван! Иди сюда. Я ногу сломал!
Он спрыгнул ко мне, увидал мою вывернутую подошву, и его стало тошнить.
А потом меня везли в кузове полуторки, головой к кабине, в Кировабад, в больницу. Машина подскакивала на выбоинах, ухабах, каменистых горбах, и всякий раз я подскакивал, сотрясался,
бился головой об пол, и подскакивала и падала сломанная нога, и все это было уже поздним вечером в темноте, и я чувствовал, как по лицу текут слезы, хотя и не плакал. Со мной никого не было. Ребята погрузили, дали стакан джа-джи, к ноге привязали с двух сторон палки. А что еще? Я ни о чем не думал. Так, полузабытье. Боли не было, острой, чтобы на крик. Не было ее и тогда, когда в приемном покое положили ногу в шину, переодели во все больничное и снесли меня в палату.
Оказались сломанными обе берцовые и раздроблены лодыжки. Это показал рентген.
— Ну, как, под общим наркозом будем собирать ногу или под местным? — спросил хирург Поляков.
Я предпочел под общим, местный знал, рвал зубы. Общий надо попробовать. И тогда меня с носилок перенесли на операционный стол, привязали к нему длинными рукавами специального халата, положили на рот и нос марлю.
— Считайте, — сказал мне хирург Поляков. — Капайте, — сказал он сестре.
И она стала капать на марлю эфир, и я тут же захлебнулся и выкрикнул: «Десять... одиннадцать», и стал считать дальше, до девятнадцати, но почему-то перескочил на «двадцать пять» и тут же поправился, «двадцать», и услышал, как хирург Поляков отрывисто сказал: «Капайте, капайте!» И в ушах у меня понеслось: «капайте, капайте, капайте, капайте...» И я увидал в свете солнечного чистого дня себя и Марию. Я держу ее за руки; гляжу в глаза, в ее голубые глаза. Она смеется во весь свой сочный рот, полный белых зубов. И я целую ее, и вдруг понимаю, что все это обман. Это мне нарочно хирург Поляков подсунул Марию, чтобы я отвлекся, а сам в это время отрезает мне ногу.
— Ну, нет... Нет! — закричал я и вскочил. Сел. Оказывается, все уже сделано. Поляков моет руки. Сестры укладывают ногу в гипс.
Так чего ж мне