Время итогов стр. 261
— Да пусть знает. Расскажи.
— Ну, что тебе сказать, Сережа? Убили у меня коня. Иду по степу с седлом...
— Ты против кого воевал-то, скажи? — спросил Михаил Александрович.
— Так ведь, тут как? Приходят красные, говорят, дадим землю, воюй за нас. Воюю. Приходят белые, — воюй за нас, землю дадим. Воюю. Куда ж денешься. Так вот, иду по степу, с седлом на спине. Ну, винтовка само собой. Вижу, далеко скачет всадник. Хоррроший конь у него. Ну, стрелил, взял коня... Вот, так вот.
— Кто был-то, красный, белый? — спросил я.
— Так разве поймешь в степу... Вот, так вот, — ответил старик.
И чем-то неуловимо повеяло от его казацкой судьбы сложной судьбой Григория Мелехова, которого жизнь тоже путала и мотала по дорогам гражданской войны.
С ним же, со Спиридоном Никифоровичем, связан еще один эпизод. Это случилось уже, когда я в Вешенской был в третий раз. Тогда у Михаила Александровича гостили датские писатели. Выехали на рыбалку на Хопер. Главным заправилой в ловле рыбы был Спиридон Никифорович. Он ловил стерлядь на перемет. Но не больше того, сколько нужно было для стерляжьей ухи, чтоб побаловать иностранных гостей.
Была уха. Было принято в меру под уху, и поехали обратно. Но Спиридон Никифорович
несколько переоценил свои силы в подвыпитии, и Михаил Александрович поручил его моим заботам. Ехал я со старым Спиридоном в «газике». И вот от нечего делать спрашиваю:
— А как в кавалерийской атаке отличить своего от чужого, если нет никакой формы, а и те и другие в гражданской одежде?
— Кричи: «Свой!» — ответил старик.
— Ну, а если не крикнул.
— Располовиню! — азартно махнул рукой Спиридон Никифорович.
— Подожди, подожди, — остановил я его. — А если это скажем, я?
— Располовиню!
— Ну я, ладно. А если твой сын?
Спиридон Никифорович на мгновение задумался и тут же взмахнул рукой:
— Располовиню!
— Ну, а если Шолохов?
Он чуть отпрянул, всмотрелся в меня и твердо сказал:
— Располовиню! — После чего уснул.
Проехав немного, остановились. Я вышел поразмяться.
— Ну, как там ефрейтор? — спросил Михаил Александрович.
— Спит, — ответил я.
— Ну, тогда садись к нам.
Он ехал с Марией Петровной.
Я сел в их машину, и поехали дальше.
— Ну что, как он, чего рассказывал? — спросил Михаил Александрович.
— Да ничего особенного, только я вот заинтересовался. Как, спрашиваю его, отличишь своего от чужого в кавалерийской атаке?
— Ну-ну, — оживился Михаил Александрович, предчувствуя нечто занятное.
— Ответил, кричи «свой!». А я говорю, а если не успел? Располовиню, говорит. Ну, а если, скажем, это я был? — спросил я его. Располовиню! — Тут Михаил Александрович крутнул головой и засмеялся. — Ну, а если это твой сын? Располовиню! — Михаил Александрович чуть не закашлялся от смеха. — Ну, ладно, говорю, а если это Шолохов? Располовиню! — Михаил Александрович нахмурился и отвернулся, стал молча глядеть в окно. Не понравилось...
Уехал я из Вешенской переполненный впечатлениями, обласканный приветами щедрого шолоховского сердца, уехал душевно обогащенный, с полным сознанием какой то новой высоты своей ответственности и в писательской и в редакторской