Все божьи дети могут танцевать стр. 10
раз. Вся сцена живо и естественно вставала у нее перед глазами. Биение сердца, страх, надежду и отчаяние человека на краю гибели она чувствовала так, будто это происходило с ней самой. Но важнее всего в истории — то, что человек на самом деле искал смерти. Она это знала. Причину объяснить не могла, но с самого начала понимала это. Путник на самом деле жаждал смерти. Он знал, что это для него — подходящий конец. Но несмотря ни на что, боролся изо всех сил. Чтобы выжить, ему предстояло побороть превосходящего противника. Дзюнко до глубины души потрясло именно это принципиальное противоречие где-то в середине рассказа.
Преподаватель высмеял ее мнение. С удивлением спросил: «С какой это стати герой ищет смерти? Что-то новенькое. Весьма и весьма оригинально». Отрывок из сочинения Дзюнко он зачитал вслух, и весь класс засмеялся.
Но Дзюнко знала точно. Ошибаются они все. Ведь если это не так, почему концовка у рассказа — такая тихая и красивая.
— Кажется, погас? — робко поинтересовался Кэйсукэ.
— Все в порядке, нет. Силу набирает, сейчас разгорится. Дым ведь не прекращается? Как там говорится: «нет дыма без огня».
— Без крови не стоит.
— Тебе что, не о чем больше подумать? — удивился Миякэ.
— Вы что, серьезно знаете, что огонь не погас?
— Знаю. Сейчас раз — и вспыхнет.
— Интересно, где вы набрались этих премудростей?
— Какие там премудрости. Научился, когда мальцом был бойскаутом. Что-что, а костер разводить там не хочешь — а научат.
— Ого, — воскликнул Кэйсукэ, — выходит, бойскаутом были?
— Не только от них, конечно. Видимо, есть какой-то дар. Ну то есть — я развожу костры лучше обычных людей.
— Интересное умение, но денег за него не выручишь.
— Этот точно, денег не выручишь, — улыбнулся Миякэ.
Как он и предсказывал, вскоре в глубине показалось пламя. Начали потрескивать дрова. Дзюнко с облегчением перевела дух. Теперь уж точно беспокоиться нечего. Костер разгорается. Еще немного, и они втроем протянут к нему замерзшие руки. Некоторое время делать ничего не нужно, достаточно лишь следить за огнем, набирающим силу. «Пятьсот веков назад древние люди, пожалуй, грели руки у огня с таким же настроением», — подумала Дзюнко.
— Вы, кажется, говорили, что родом из Кобэ? — как бы внезапно вспомнив, спросил Кэйсукэ. — Как, никто из родственников не пострадал?
— Даже не знаю. У меня ни с кем уже не осталось ничего общего. Дело давнее.
— Давнее — недавнее, а акцент ничуть не слабее.
— Что, правда? Сам я как-то не замечаю.
— Если это не кансайский акцент, тогда по-каковски я сейчас говорю, да?
— Не умеешь говорить на кансайском диалекте — не берись.
Еще не хватало, чтоб его коверкали люди из Ибараки. У вас куда лучше выходит гонять с флагами на мотоциклах… когда урожай соберете.
— Ничего себе, тихоня Миякэ, а за словом в карман не лезет. Нехорошо — чуть что обижать простодушных пиплов Северного Канто, — сказал Кэйсукэ. — А если серьезно, с ними все в порядке? Наверняка, кто-то остался. Вы как, новости смотрите?
— Давай не будем, — прервал его Миякэ. — Хлебнешь виски?
— Не откажусь.
— А ты, Дзюн-тян?
— Немножко.
Миякэ вынул из кармана кожаной куртки тонкую металлическую флягу и передал Кэйсукэ. Тот открутил крышку и, не прижимая к губам, залпом глотнул.
— Хорошо! — крякнул он, переводя дух. —