Всегда солдат стр. 136
налезали за колени, топорщились, выпячивались углами. Стопе было свободно.
— Ну, пошли, — заторопил Алексей.
Не успел я пройти и километра, как мокрая кожа смерзлась и сдавила ноги в подъеме. Боль усиливалась с каждым шагом. Однако я упрямо шел вперед.
На третий день Алексей Лопухов распрощался со мной. Я направился прямо на восток, к Днепру, он свернул на север.
Потянулись дни один за другим. Я спешил и двигался как в угаре. Шел даже ночью. Отдыхал мало. Держался только на нервах да на холодном ожесточении, которое подчинило себе все мои поступки и желания. Но через неделю силы начали иссякать, и я решил передохнуть в большом селе Тараща.
Вошел в это село на рассвете. На востоке у горизонта чуть брезжила светлая полоска. Дома тонули в синеватом сумраке. Забыв об опасности, постучался в первую же хату. Прошло несколько минут, пока за дверью раздались шаркающие шаги. Громыхнул засов. В темной щели между дверью и косяком показалось бледное лицо. Женщина была во всем черном, глаза смотрели печально и слезились.
— Кто вы? — спросила она.
Я объяснил и попросил разрешения погреться. Женщина испуганно замахала руками.
— Спаси вас бог! Разве не видели, что произошло в селе?
— Я только что появился.
— Два дня у нас лютовали каратели. Вчера моего чоловика повесили. Вон, гляньте туда…
Я обернулся и невольно вздрогнул. В лунном свете на фоне снега резко выделялись черные перекладины виселиц. На каждой болтался труп. От трупов на снег падали слабые тени. Тени чуть шевелились.
— Уходите! Неровен час, палачи вернутся…
Через два дня я вышел к Днепру. Вечером пристроился к обозу с дровами и с ним добрался до села Зарубинцы. Здесь сделал остановку. Знал, если не отдохну, свалюсь и замерзну где-нибудь в дороге. Да и идти было не в чем — сапоги почти развалились.
У хозяйки хаты нашлись сапожные инструменты и дратва (муж ее, погибший на фронте в первые дни войны, был сапожником). Кое-как отремонтировал свою убогую обувку. Хозяйка, решив, что я умею «чеботарить», рассказала о том людям, и ко мне потянулись клиенты. Несли валенки, разбитые ботинки. Расплачивались хлебом, молоком, картошкой, иногда салом.
— Оставались бы у нас в селе приймаком, — сказала как-то хозяйка. — И дивчина есть на примете. Красивая, молодая, мужа ее на войне убили. Горпыной звать. Да может, вы ее и заприметили? Черноволосая такая. На валенки ей задники ставили.
Горпыну я запомнил. Она и в самом деле была хороша собой. Смуглый с бронзовым отливом цвет лица, большие глаза цвета спелой вишни, мохнатые до того, что хотелось потрогать пальцами, ресницы,
вольный разлет тонких черных бровей.
Когда я подшивал ее валенки, Горпына сидела в темном углу и сверлила меня своими глазами-вишнями. Иногда тихонько вздыхала и, словно сдерживая волнение, прижимала к груди смуглые руки.
Близость этой молодой красивой женщины волновала меня, и я старался не смотреть в ее сторону.
— Заходьте до моей хаты, — сказала Горпына, когда я подал ей починенные валенки, и на щеках ее пробился легкий румянец.
— Спасибо, — ответил я, — загляну как-нибудь.
Но обещания не выполнил. Через несколько дней я был уже на другой стороне Днепра.
* * *И снова дни. Снова ночи. Снова села, села, села… Ночевки в стогах соломы или