Всего один день. Лишь одна ночь (сборник) стр. 298
приходится подчиниться. Мы заходим в кафе, чтобы выпить капучино, папа опять спрашивает про учебу и начинает ностальгировать по счастливым денькам с органической химией. Потом рассказывает, как много было дел и что маме сейчас трудно, и мне надо бы с ней полегче.
– Она разве не собирается снова выходить на работу? – спрашиваю я.
Папа смотрит на часы.
– Пора возвращаться, – говорит он.
Мы расстаемся возле общаги, я иду переодеться к завтраку. Зайдя в свою комнату, я сразу понимаю, что что-то не так. Я слышу тиканье. Оглядываюсь и на секунду теряю ориентацию, потому что это больше не моя комната в общаге, а моя комната дома. Мама отрыла в шкафу постеры и повесила их точно так, как было у нас. Переставила фотки в зеркальном отражении того, как они стояли там. Заправила кровать и завалила ее горой подушечек, а я ей четко говорила, что не хочу брать подушки, потому что терпеть их не могу. Их каждый день надо снимать, а потом укладывать обратно. Сейчас на кровати аккуратными стопочками лежит одежда – так же она ее раскладывала за меня, когда я была в четвертом классе.
А на подоконниках и полках расставлена вся моя коллекция будильников. Все заведены и тикают.
Мама, которая как раз отрывала бирки со штанов, которые я даже не примерила, поворачивается ко мне.
– Ты мне вчера показалась такой мрачной. Я решила, что, если сделать тут все как дома, ты взбодришься. Ведь так куда живее, – объявляет она.
Я пытаюсь возразить, хотя толком не понимаю, чему возражать-то.
– Я поговорила с Кали. Она считает, что тиканье успокаивает. Как белый шум.
А меня это вовсе не успокаивает. Мне кажется, что это тиканье тысяч бомб, готовых взорваться.
ШестнадцатьНоябрьНью-ЙоркПоследний раз я видела Мелани с выцветающей розовой прядью в белых локонах, в микроуниформе из «Топшопа» и сандалиях на головокружительно высокой платформе, которые она отхватила на сезонной распродаже в универмаге «Мэйсис». Так что, когда она кинулась ко мне на людной улице китайского квартала в Нью-Йорке, как только я вышла из автобуса, я ее едва узнала. Розовой пряди не стало, она выкрасила волосы в темно-коричневый цвет с красноватым отливом. На лбу строгая челка, а остальные волосы забраны в узел, закрепленный парой палочек. На ней такое чудное стильное цветастое платье и сбитые ковбойские ботинки плюс бабушкины очки в форме кошачьих глаз. На губах кроваво-красная помада. Выглядит она потрясно, хотя и совсем не похожа на мою Мелани.
Но когда она меня обнимает, я чувствую, что пахнет она еще как прежде: кондиционером для волос и детской присыпкой.
– Боже, как ты отощала, – говорит она. – На первом курсе все толстеют, а не наоборот.
– Ты вообще пробовала еду в столовке?
– Ага. Привет, мороженое, выбирай любое и ешь сколько хочешь. Ради одного этого стоило платить за обучение!
Я отстраняюсь, снова осматриваю подругу. Все в ней другое. Включая очки.
– Тебе прописали?
– Они не настоящие. Посмотри, стекол же нет, – и она тычет в глаза через оправу. – Это часть моего образа библиотекарши в стиле панк-рок. – Мелани снимает очки и распускает волосы. И смеется.
– И больше не блондинка.
– Хочу, чтобы меня воспринимали серьезно, – подруга снова надевает очки и хватается за ручку моего чемодана. – Ну как