Всего один день. Лишь одна ночь (сборник) стр. 450
и отрывает чек. – Но это не значит, что мы смирились с твоей поездкой. Или с твоим обманом. Это совершенно не так. Но французский – это образование, видно, что ты серьезно к этому подходишь, поэтому не должна платить за него сама.
Она отдает мне чек. На четыреста долларов. Это большая сумма. Но у меня уже есть почти тысяча, даже с учетом того, что я заплатила за языковой курс и внесла залог за билет. Бэбс обещала выплатить мне авансом за одну неделю, так что на следующей я выкуплю билет полностью. И еще у меня остается месяц работы. Возможно, имея еще эти четыре сотни, я смогу расслабиться. Но дело в том, что, возможно, я не хочу расслабляться.
– Не нужно, – говорю я, возвращая маме чек. – Хотя спасибо.
– Что, не хочешь брать?
– Не в этом дело. Просто мне не нужны деньги.
– Конечно же, нужны, – резко возражает она. – В Париже все дорого.
– Знаю, но я нормально зарабатываю и почти ничего не трачу. Даже на бензин, – пытаюсь пошутить я.
– Да, это другой вопрос. Если ты собираешься и дальше работать допоздна, бери вечером машину.
– Ничего страшного. Не хочу вас напрягать.
– Ну тогда звони мне, я за тобой заеду.
– Я поздно заканчиваю. К тому же меня обычно кто-нибудь
подвозит.
Мама забирает чек и с неожиданной для меня яростью разрывает его.
– Больше я для тебя ничего не могу сделать, да?
– В смысле?
– Денег тебе от меня не надо, машина моя не нужна, чтобы я тебя подвозила – тоже не хочешь. Я пыталась помочь тебе найти работу, но и это тебе не понадобилось.
– Мне уже девятнадцать лет, – отвечаю я.
– Эллисон, я помню, сколько тебе. Я тебя родила! – Это звучит так резко, как удар хлыста, и она сама будто вздрагивает от звука собственного голоса.
Иногда чувство можно осознать только по его отсутствию. По пустоте, которая после него остается. Я смотрю на маму, вижу, как она раздражена и уязвлена, и наконец понимаю, что она не злится. Она обижается. Меня накрывает волна сочувствия, смывая гнев. И когда его не остается, я понимаю, сколько его у меня было. Как я на нее злилась. Весь последний год. А может, и того дольше.
– Я знаю, что ты меня родила, – говорю я.
– Просто я растила тебя девятнадцать лет, а теперь ты исключаешь меня из своей жизни. Я не могу ничего про тебя выяснить. Не знаю, чему ты учишься. Не знаю, с кем дружишь. Не знаю, зачем тебе в Париж, – она как-то вздрагивает со вздохом.
– Но я-то знаю. Может, пока этого достаточно?
– Нет, не достаточно, – ее голос снова становится резким.
– Придется пока как-то этим обойтись, – дерзко отвечаю я.
– Значит, теперь ты будешь правила диктовать, так?
– Нет никаких правил. И ничего я не диктую. Но сейчас тебе остается лишь положиться на то, как ты меня воспитала.
– Воспитала. В прошедшем времени. Я бы не хотела, чтобы ты говорила так, будто отстраняешь меня от моей работы.
Меня это удивляет – не то, что она считает меня работой, а намек на то, что в моей власти ее увольнять.
– Я думала, что ты хочешь вернуться в пиар.
– Я хотела, ага, – хохочет мама. – Говорила, что