Вторжение в Персей стр. 31
на удивительный цветовой язык вегажителей, скорее, напоминало наше покраснение и побеление, но только усиленное до зловещести.
Орлан поднял голову — именно поднял: шея вдруг вытянулась, и голова пошла вверх над плечами сантиметров на тридцать. Потом мы дознались, что у разрушителей таков способ приветствия: они учтиво вздымают головы, как наши предки поднимали шляпы.
— Ни один из ходовых механизмов корабля не действует. Что вы сделали с ними? — спросил Орлан.
— Виноваты в этом вы, ведь вы их заблокировали, — сказал я.
— Мы разблокировали их, но не знаем схем ваших аппаратов. Объясни, как обращаться с ними.
— Этого не будет, — объявил я, — Командующий ими корабельный мозг поврежден. Но если бы мы и знали, как обращаться с аннигиляторами без него, мы все равно не раскрыли бы наших секретов.
Голова Орлана упала. Это было так неожиданно, что я вздрогнул, а Мери вскрикнула. Шея исчезла вся, а голова наполовину провалилась в грудную клетку, при этом раздался звук, как при ударе хлопушкой. Над плечами Орлана теперь торчали лишь лоб и два глаза, и эти не исчезнувшие остатки лица синевато пылали. Так мы впервые увидели, как разрушители выражают свое неодобрение и негодование.
— Я сообщу об этом Великому разрушителю, — донесся из недр Орлана, словно из ящика, измененный голос.
— Пожалуйста. Могу ли я задать несколько вопросов?
— Задавай, — голова его возвратилась в естественное положение.
— Что вы собираетесь с нами делать? Кто такой Великий разрушитель? Откуда вы знаете, как меня зовут и кто я? Как вы обучились человеческому языку? Как вы проникли в наш звездолет?
— Ни на один из этих вопросов ответа пока не будет. А получишь ли ответ потом, решит Великий.
— Тогда хоть скажите, что мы можем делать и чего не можем делать?
— Можете делать все, что делали прежде, за одним исключением: доступ к механизмам корабля запрещен.
— Раскройте экраны в обсервационном зале. Надеюсь, вам не повредит, если мы полюбуемся вашими красочными светилами?
— Светилами любоваться можно, — бросил он, упархивая.
3В отчете Ромеро описаны те первые дни плена, когда мы еще находились в звездолете, — и наши тревоги и недоумения, и овладевшее многими отчаяние, и бешенство, клокотавшее в других, и знакомство с суровыми стражами, и столкновения, возникавшие между ими и нами. А я из тех дней всего яснее запомнил, что меня непрерывно грызли жестокие вопросы, я непрестанно искал на них ответа и ответа не находил, а на некоторые и сегодня, по прошествии многих лет, не могу ответить. И самым мучительным была мера моей вины в том, что совершилось. Ни на кого я не мог переложить ответственность.
Везде было одно: моя вина. Временами от этих мыслей сохла голова!
Лишь двум друзьям я поверил свои терзания — Мери и Ромеро, и оба спорили со мной. Мери видела лишь катастрофическое сочетание несчастных обстоятельств, Ромеро твердил, что психологию нужно оставить историкам, а мое дело — анализировать положение.
— Я понимаю, как странно, что именно я обращаюсь с призывом забыть о психологии. Друг мой, копается много в прошлом тот, кто пасует перед будущим, а ваша область — будущее, уж таков вы. Давайте же распутывать загадки, поставленные появлением разрушителей.
Больше Мери с Ромеро разобрались в моем состоянии маленький космонавт с Астром. Камагин остановил