Вулканы над нами стр. 125
она лежала как аккуратно выточенная, сверкающая, драгоценная безделушка, затерянная среди камней.
Внизу распростерлась знакомая, но почти неузнаваемая с такой высоты земля. Гора Тамансун походила на сплющенную грудь старой женщины; там, где полагалось быть соску, виднелась неясной формы впадина. Озеро Теньючин было всего только узкой лужицей расплеснутой нефти. Развалины Утитлана на выемке взрытой бульдозерами земли искрились, как горный хрусталь. Еще дальше, уходя в мшистые просторы джунглей, виднелся элиотовский городок, — белый улей с множеством крохотных ячеек, выстроенный, казалось, какими-то сообщно живущими насекомыми. Под рокот моторов мы продолжали набирать высоту, пока земная поверхность не потеряла своих очертаний и цветовых различий, и когда солнце осветило горные вершины, плато и нагорье, почти вся земля была ровного желтого цвета. Тени под сплющенной горой и ущелья остались пурпурно-синими.
Грета откинулась в кресле и стала задумчиво глядеть на землю.
— Как ты думаешь, милый, мы увидим твою финка?
— Она где-то здесь, — сказал я. — Мы должны пролететь прямо над ней.
Напрягая зрение, я стал разглядывать сквозь редкие облака покрытую прожилками и морщинами землю. Я разыскал линию железной дороги и точку, где она пересекала реку.
Это, наверно, Истапа.
— Вот здесь, — сказал я.
Самолет качнул крылом, скрыв от нас добрых пятьдесят квадратных миль нагорья и джунглей, потом выровнялся снова. Я протянул палец, стараясь указать Грете крохотные темные пятнышки правильной формы.
— Гляди прямо по течению реки, — сказал я. — Плантация расположена по обоим берегам.
— Вижу, вижу. Это просто изумительно.
Я так рада, что мы ее увидели. А ты?
— Я тоже, — сказал я, ощущая легкое покалывание в сердце от мысли, что я вижу ее, наверное, в последний раз. Мои думы заняли, быть может, всего несколько секунд, но я очень ясно представил себе, какой запутанной, безнадежной жизнью живут в этот момент среди кофейных деревьев люди, над которыми я сейчас пролетаю на высоте в десять тысяч футов.
Я думал об Игнасио, вынашивающем макиавеллиевские планы защиты своих и
моих интересов, об индейцах, поглощенных захоронением мертвецов. Грета снова сжала мне руку.
— Пожалуйста, не бросай ее, — сказала она. — Я хочу, чтобы она осталась твоей.
По спине у меня пробежал неприятный холодок.
— Мы вернемся и будем жить там вместе.
— Конечно, — сказал я, прислушиваясь к собственному неуверенному голосу. — Если тебе захочется.
Вернусь ли я когда-нибудь снова на свою финка? Кто знает? Во всяком случае, не с Гретой.
Разве не настало время по-новому взглянуть на свое прошлое и на будущее, сделать первый, пусть еще робкий, шаг прочь от самообмана.
Нет, я вернусь на свою финка, только имея перед собой твердую цель, только с тем, чтобы перестроить к лучшему жизнь индейцев. А до того мне предстоит проделать тяжкую, быть может, непосильную работу — перестроить себя самого.
Я слишком свыкся с мыслью о том, что я жертва несчастных обстоятельств. Ах, если бы не вторая мировая война, если бы не Вернер со своими реформами, я был бы сейчас человеком с солидным положением в обществе, почтенным патриархом, окруженным семейством и оравой сытых прихлебателей! Элиот мнит себя великим носителем цивилизации, которому предстоит победа там, где не преуспели конквистадоры. Кранц — в своем воображении — доблестный солдат Фортуны, тевтонский Одиссей, в то время как одна из главных причин, почему