Windows on the World стр. 105
так соврать. Я хотел его разжалобить. Трус всегда мифоман. Картью Йорстоун – это фамилия моей бабушки. Убери «у» и получишь Картью Йорстона, вымышленного персонажа.
– Excuse me but I’m so sick and tired of Nine-Eleven…
– He сердитесь, я ухожу, я не хочу вам надоедать. Один последний вопрос: вы знаете песню Дайонн Уорвик?
– Of course.
И вот мы, два жителя планеты Земля, напеваем «The windows of the world are covered with rain»; поначалу мы чувствуем себя полными идиотами, смущаемся, клиенты думают, что мы перебрали, мы поем негромко, а потом идет припев и мы начинаем орать как свиньи, как босяки, как братья.
10 час. 27 мин
Тут нечего понимать, маленькие мои привидения с беззащитными ручками. Мы умерли ни за что. Северная башня рухнет ровно через минуту (сила ударной волны 2,3 балла по шкале Рихтера, длительность 8 секунд), но мы этого не увидим, потому что нас там уже нет. Телеантенна, падая среди дыма и обломков, оставалась прямой и только потом слегка изогнулась влево. Шпиль уходил в дым, как мачта корабля в пену океана. Прошло десять секунд, и первая башня рухнула целиком, прямая, как стартующая ракета, если пустить пленку задом наперед. И все-таки: вспоминайте о нас, пожалуйста. Мы – три сгоревших феникса, которые возродятся из пепла. Фениксы бывают не только в Аризоне. (Страница опущена).
10 час. 28 мин.
Ночью проспекты Нью-Йорка превращаются в алмазные реки. Ночью в этом городе не бывает ночи. Убежденный в собственной неповторимости, я иду по Вест-Сайд-хайвею в 10.28 ночи – так, словно поднимаюсь на сцену получать «Оскара». Смерть не взяла меня в Нью-Йорке. Современную ситуацию на Западе часто сравнивают с крушением Римской империи. Может, я декадент? Не думаю.
Я не самоубийца, просто у меня самоубийственный образ жизни. Я просто нигилист, не желающий подыхать. На Site опускается ночь: поляна в стеклянном лесу. Через полтора года после трагедии от Всемирного торгового центра остался лишь пустырь, серая равнина, обнесенная сеткой. Я никогда не узнаю, все ли было так, как я вообразил, и вы тоже. Сирена в ночи: ее крик мечется рикошетом по прямым улицам. Из канализационных люков, между уцененным «кадиллаком» и потрескавшимся тротуаром, поднимается белый пар. Вечно этот дым: он был и прежде, но теперь он видится иначе. Мертвый мир, населенный торговцами солеными крендельками. Недалеко от Мемориала Холокоста (Фёрст Плейс, 18, южнее Бэттери-Парк-сити) я поднял голову: из какой-то квартиры доносилась музыка, и женский смех, и звон льда в стаканах, и желтый свет американских праздников. Я знал эту песню, мировой хит («Shine on Me» группы «Praise Cats», сумасшедший ритм рояля и абсолютно дебильные слова, как во всех таких хитах: «I’ve got peace deep in my soul / I’ve got love making me hope / Since you opened up your heart and shined on me»). Внезапно на меня нахлынула немыслимая радость, та же волна благодарности, какую я испытал 29 августа 1999 года, когда держал тебя на руках и приветствовал твое появление на земле. Я щупаю в кармане маленькую синюю коробочку от Тиффани, в ней лежит обручальное кольцо. Корабельная сирена смолкла. Только мелодия – дон-дон-дон-дзынь-дзынь-дзынь – несется из окна, словно поток теплого воздуха вздымает летом легкие шторы,