Хлебозоры стр. 131
магазинное крыльцо?
Душа протестовала не только у меня. Не верил в это и дядя Леня Христолюбов. После того, как археологи показали ему поднятый из могилы великана череп, он некоторое время ходил растерянный и обескураженный.
— Не может быть, — задумчиво говорил он. — Я же сам видел, сам!.. Если бы великанов-то не было, откуда нашему народу взяться? И откуда у села такое название — Великаны? С ветру, что ли?..
После этого он самолично занялся археологией. Он не копал, а ходил по пашням на местах бывших деревень и доставал выпаханные из земли обломки прялок, подковы, тележные чеки и позеленевшие медные бляхи от конской сбруи,
проржавевшие чугунки и скукоженные детские обутки, солдатские пуговицы разных времен и меднолитые ладанки. Каждый год плуги выворачивали на белый свет все новые и новые находки и, казалось, не будет им конца и краю. Потом дядя Леня стал свозить домой брошенные кросна, кузнечные инструменты, колючие, как еж, ленты от чесальных машин, сапожные колодки и тележные колеса. А еще собирал по крышам и чуланам оставленных людьми изб кипы старых газет, журналов, амбарных книг и прочий бумажный хлам, вплоть до желтых школьных тетрадей. Одним словом, тащил к себе в дом все, что уже было не нужно и не принадлежало человечеству. Иногда в этом ему помогал дядя Федор. Они заводили мотоцикл и объезжали весь рожохинский угол. Но дядя Федор был равнодушен к находкам и ездил с Христолюбивым за компанию: они наконец сдружились и теперь уж не расставались.
Скоро вся изба дяди Лени, сараи и сенники, широкий двор, а потом и территория за воротами оказались заваленными всякой всячиной. От лобогрейки до остова газогенераторного трактора, от пастушьей дудки и до податного списка прошлого века. Оказывается, ничего не пропадало в земле.
Так в Великанах появился единственный в мире музей — музей погибших деревень.
Иногда дядя Леня медленно расхаживал по узким проходам между кучами находок, трогал их руками, перебирал, раскладывал по сортам и пробовал считать. Одних серпов набиралось около двухсот пятидесяти штук, давно перевалили за сотню железные сошники, за полусотню — самовары. В сеннике под потолком висели тридцать семь детских зыбок и еще охапка очепов стояла в углу. Найденные в земле подковы Христолюбов прибивал сначала над дверью, однако со временем ими была обвешана чуть ли не вся стена. По примете, счастье должно было не переводиться в его доме.
А сколько еще всего этого оставалось в земле?
Только вот гигантских черепов и костей ему больше не попадалось. Однако это теперь не смущало.
— Зато сколько народу жило! — восклицал он, обращаясь к дяде Федору. — Погоди, я еще сосчитаю!
Дядя Федор к тому времени совсем оглох. Он не слышал, что ему говорят, и жил как бы сам по себе. Позвоночник его окончательно затвердел, но характер стал мягкий и даже какой-то нерешительный. Ко всему прочему, от военной деловитости и практичности он шатнулся в сторону созерцания. Он редко теперь смотрел себе под ноги — возможно, что не давал позвоночник — больше вперед, вдаль и ввысь. Смотрел, тихо улыбался и все время кого-то благодарил.
— Ну, вот и спасибо, — говорил он благодушно. — Еще один день прожили. И день-то хороший удался.
Дядя Леня пересчитывал экспонаты своего музея,