Ход кротом стр. 10
с оглоблей, кто с ножом, а кто уже и с наганом. Несколько настороженно поглядев на матроса и спутника, фонарщики ловко прислонили стремянку; самый легкий и тощий кошкой взлетел по ней, откинул тяжелый колпак литого стекла. Отвернул газовый кран, поднес фитиль. Убедился, что пламя ровное, без рывков и хлопков. Закрыл стеклянный колпак, скользнул по лестнице вниз; товарищи его без единого слова или приказа уложили стремянку на невысокую тележку и повлекли к следующему фонарю.
В колышущемся желтом свете Корабельщик указал дубовую дверь парадного:
— Вторая Мясницкая, собственный дом вдовы Собакиной. Нам во второй этаж.
Подошел и уверенно бухнул в дверь кулаком.
— Гей, кто там? — отозвался злой от испуга дворник.
— Сам ты гей, — буркнул матрос. — Открывай, к Андрею Андреевичу во второй этаж мы.
— А откуда вы и кто такие?
— Тебе как, мандат на лоб прибить или Железного Феликса прямо сюда вызвать? А то, может, через дверь пальнуть? Открывай, пока добром прошу. Не боись, не арестовывать пришли. Разговор есть.
— Упыри, — пробурчал дворник, — сущие упыри, кровопийцы, как есть. Не днем, ночами приходите.
— Не глупи, дед, — оказавшись в парадном, Корабельщик заговорил тем же добродушным голосом, что и в штаб-квартире эсеров. — Зачем всякому знать, какие у Андрей Андреича гости? Знаешь ведь, кто он есть — а кто мы.
— То-то, что знаю, — не сдался дед. — Его благородию такие, как ты, раньше только могли в ножки поклониться. А нынче ишь, хозяевами стали.
Скромный фыркнул. Отставников, люто цепляющихся за прежний порядок, за былую лестницу чинов, где бляха квартального повергала в трепет прачек и кухарок, он видел-перевидел еще в Екатеринославе. Корабельщик же поглядел на упорного старика молча, сосредоточенно — словно бы выстрелил взглядом — и выстрел достиг цели, потому что дворник замолчал, скрылся в каморке, закрыв за собой дверь.
За дверью пропал и свет керосиновой лампы. Скромный собрался обругать вредного деда, но внезапно заметил на ступенях перед собой приличное пятно золотого света.
Светилась надпись на бескозырке. На вопросительный взгляд Скромного матрос повернул фуражку, и спутник прочитал:
— Туманный Флот… Это как? Не было же буквы ни единой, сам видел!
— Пойдем со мной, — сказал Корабельщик, — и ты все узнаешь.
До высокой филенчатой двери с начищенной табличкой им осталось всего два пролета.
* * *Два пролета по широкой гранитной лестнице. Внутренний дворик, арки налево и направо, стены окрашены яркой охрой — а все равно словно бы что-то навалилось на хребет, нелегко вздохнуть. Венеция — воды здесь намного больше земли, море ощущается у каждого дворца. Когда Прекраснейшую окутывает густой выдох Адриатики, по каналам скользят призраки,
а обычные люди стараются лишний раз не высовываться за порог… Что? Романтика? О да, синьор, и романтика тоже. Но простуда с ревматизмом, простите уж, намного хлопотнее.
В туман подходят знаменитые лодочки контрабандистов, только начинкой отличающиеся от рыбацких дориа. В туман подкрадываются даже громадные океанские суда: глубины достаточны, Адриатическое море без помех достигает самой Венеции. Отчаянные капитаны сгружают контрабанду и убираются подальше, чтобы не налететь на такого же пылкого — итальянцы говорят «ардити» — бойца лично-обогатительного фронта.
Еще в тумане можно напороться на патруль. Понятно, что тут все свои, и дело решится за смешные деньги — но как же репутация? Как