Хозяин снов стр. 181
место, не такое, как те, что Кэйл делает. Я его создавал не в одиночку. Оно мне даже не нравится. Но оно — часть меня. Часть, которую я могу вспомнить.
Он затворил дверь, заточил себя и Гвен во мрак. Но путь он помнил и знал, что не забудет никогда. Схватил Гвен за руку и повел вверх по лестнице.
В проекционной кабине все было по-прежнему: старая аппаратура под слоем пыли, грязные одеяла, заткнутые под кровать. Сигареты лежали там, где он их оставил. Он вспомнил, что не курил со дня отъезда. Он вспомнил тот день, спор с Келлогом в сухом водохранилище, побег. Он разорвал и сбросил липкую паутину воспоминаний, усадил Гвен на кровать и зажег свечи в углах кабины.
— Ты здесь жил? — спросила она.
— Пять лет.
— Эверетт, по-моему, ты ошибаешься. Кэйл мне сказал, что ты думаешь, будто не был с нами пять лет, но ведь это не так.
Все, что она знала, она знала со слов Кэйла. Эверетт видел: Кэйл не пожалел труда на подготовку. Чтобы Гвен, когда придет ее час, с блеском сыграла свою роль. Чтобы она не упустила свой шанс стать настоящей.
— Не важно, — сказал Эверетт. — Я здесь был, и я это помню. Для меня прошло пять лет.
Она недоверчиво покачала головой и вдруг нахмурилась, взглянув ему в лицо.
— Ты не похож на себя.
Он кивнул. Здесь его волосы были спутаны, кожа темна от загара, зубы нечищены.
Она прилегла на кушетку.
— Ладно. Я увидела. Теперь я знаю.
— Нет, — сказал он. — Тебе придется съездить со мной. Мне надо, чтобы ты видела все.
Он усадил ее в машину, и они поехали по городу. Сначала отправились «заправиться» к Декол. Эверетт представил Гвен, Декол одарила ее щербатой ухмылкой и рукопожатием. Хозяйка дала два квартовых молочных пакета со спиртом, Хаос запер их в багажнике. У Сестры Ушекожи он добавил бутыль супа и две печеные птичьи ножки
в алюминиевой фольге, бывшей в употреблении. «Сколько времени я уже не видел консервную банку или продрейнджера? — подумал Хаос, и в уголке сознания родилась мысль: — А были ли в действительности продрейнджеры, или они тоже выморочены Келлогом?»
Потом он повез ее за околицу, в пустыню. Там они сидели на горбах соляных барханов, смотрели на закат и ужинали.
Мысли его бродили далеко. Он долго сидел в молчании, Гвен тоже. Наконец она осведомилась тишайшим голосом:
— А другое место сделал Кэйл? Дом для нас? Он похож на тот, где ты жил прежде?
— Да.
— Почему мы туда не отправились? — спросила она. — Там лучше, чем здесь.
— Я хочу, чтобы ты меня узнала. Это тоже моя часть.
— Эверетт, это худшая твоя часть. Все это лишнее. Ты ведь отсюда сбежал.
— Разве не в этом суть любви? — спросил он. — Если любишь, люби и худшую часть. — Он знал, что уходит в сторону. Говорит о любви, когда надо говорить о настоящем и поддельном.
— Не знаю, — сказала она.
— Ну так вот, Гвен, мне кажется, что сейчас от меня осталось только это. Худшая часть.
— А мне кажется, ты себя жалеешь. — Она положила на фольгу кость с жилистым мясом. — И еще мне кажется, это тухлятина. Я не верю, что ты мог создать такую помойку,