Христиане стр. 7
пива мне в лампадку вылил. Я ему говорю: «Сукин ты сын, а ещё лысый». А он говорит: «Молчи, говорит, мурзик, — свет Христов и во тьме сияет». Так и сказал.
— Свидетельница Кравченко! Прошу без анекдотов! Вам ещё что нужно, свидетель?
Свидетель, частный пристав в парадном мундире, щёлкает шпорами.
— Ваше превосходительство! Разрешите мне уединиться со свидетельницей.
— Это зачем ещё?
— Относительно присяги, ваше превосходительство. Я в ихнем участке, где ихний дом… Я живо, ваше превосходительство… Она присягу сейчас примет.
— Нет, — сказала Караулова, немного побледнев и не глядя на пристава.
Тот повернул голову, грудь с орденами оставляя суду:
— Нет, примете!
— Нет.
— Посмотрим…
— Посмотрите…
— Довольно, довольно!.. — сердито крикнул председатель. — А вы, господин пристав, идите на своё место: мы пока в ваших услугах не нуждаемся.
Щёлкнув шпорами, пристав с достоинством отходит. В публике угрюмый шёпот и разговоры. Ремесленник, расположение которого снова перешло на сторону Карауловой, говорит: «Ну, теперь держись, баба! Зубки-то начистят, — как самовар, заблестят». — «Ну, это вы слишком!» — «Слишком? Молчите, господин: вы этого дела не понимаете, а я вот как понимаю!» — «Бороду-то где выщипали?» — «Где ни выщипали, а выщипали; а вы вот скажите, есть тут буфет для третьего класса? Надо чирикнуть за упокой души рабы божьей Палагеи».
— Тише там! — крикнул председатель. — Господин судебный пристав! Примите меры!
Судебный пристав на цыпочках идёт в места для публики, но при его приближении все смолкают, и так же на цыпочках он возвращается обратно. Репортёр с жадностью исписывает узенькие листки, но на лице его отчаяние: он предвидит, что цензура ни в каком случае не пропустит написанного.
— Как хотите, а нужно кончить! — говорит член суда. — Получается скандал.
— Пожалуй, что… Ну что ещё вам нужно, господин защитник? Все уже выяснено. Садитесь!
Изящно выгнув шею и талию, обтянутую чёрным фраком, защитник говорит:
— Но раз было предоставлено слово господину товарищу прокурора…
— Так и вам нужно? — с безнадёжной иронией покачал головой председатель. — Ну хорошо, говорите, если так уж хочется, только, пожалуйста, покороче!
Защитник поворачивается к присяжным заседателям.
— Остроумные упражнения господина товарища прокурора и частного пристава в богословии… — начинает он медленно.
— Господин защитник! — строго перебивает председатель. — Прошу без личностей!
Защитник поворачивается к суду и кланяется:
— Слушаю-с.
Затем снова поворачивается к присяжным, окидывает их светлым и открытым взором и внезапно глубоко задумывается, опустив голову. Обе руки его подняты на высоту груди, глаза крепко закрыты, брови сморщены, и весь он имеет вид не то смертельно влюблённого, не то собирающегося чихнуть. И присяжные и публика смотрят на него с большим интересом, ожидая, что из этого может выйти, и только судьи, привыкшие к его ораторским приёмам, остаются равнодушны. Из состояния задумчивости защитник выходит очень медленно, по частям: сперва упали бессильно руки, потом слегка приоткрылись глаза, потом медленно приподнялась голова, и только тогда, словно против его воли, из уст выпали проникновенные слова:
— Господа судьи и господа присяжные заседатели!
И дальше он говорит совсем необыкновенно: то шепчет, но так, что все слышат, то громко кричит, то снова задумывается и остолбенело, как в каталепсии, смотрит на кого-нибудь из присяжных заседателей, пока тот не замигает и не отведёт глаз.
— Господа судьи и господа присяжные заседатели! Вы слышали только сейчас многозначительный диалог