Хроника одних похорон стр. 9
слов, которых никогда бы не сказали ему при жизни. Недостатки стали достоинствами, даже хамство, свойственное ему, что греха таить, стало твердостью и бескомпромиссностью.
Но к концу поминок продолжительность страдания так всех утомила, что, словно сами собой, прозвучали два-три анекдота, принятые всеми благосклонно. Вдова засмеялась было вместе со всеми, но, спохватившись, что теперь смеяться нельзя, виновато сказала: «Ему это было бы приятно!»
Сестра жены, рыдавшая очень искренно и безутешно, прервалась, чтобы сделать замечание ребенку, поставившему стакан на полировку.
Разговор за столом распался на несколько отдельных островков. На одном островке царствовал Лямин, на другом томная сестра жены, на третьем говорливая соседка с нижнего этажа, которую позвали помочь приготовить стол.
Прошел еще где-то час, и, устав от сидения, гости разбрелись по квартире.
Молоденький Леванчук с непривычки выпил слишком много, и его развезло. Прохаживаясь по комнате, он машинально стучал себя пальцами по боковой части груди – там что-то глухо отзывалось. Некоторое время он прислушивался к этому звуку, потом же понял, что это ребра, а, значит, скелет. У него внутри скелет. Эта мысль, в, общем, очевидная, никогда прежде не приходила ему. Нет, то, что у других есть скелеты, он отлично себе представлял, равно как и то, что другие умрут, но что это произойдет с ним...
Это мысль поразила, испугала.
Он живо представил себе, как станет лежать в гробу, как станут ползать черви, как после останется от него один скелет с бочонком ребер, прикрепленных к позвоночнику. Вообразил он себе это очень красочно, и, представляя, знал, что все так и будет, но одновременно все в нем сопротивлялось смерти, не допускало, что умрет и исчезнет. Быть не может, что это произойдет именно с ним. Не сумев сдержать в себе этого ужасного чувства, он бросился на кухню и встретил там Полуяна, горячо втолковывавшего что-то сестре жены.
Та курила, слушала и щурилась от дыма.
– У меня скелет... Понимаешь, скелет и, значит, я тоже буду там лежать, – крикнул Леванчук.
Полуян с досадой оглянулся на него:
– М-м-м... Где лежать?
– В гробу! Лежать и... и разлагаться!
Полуян погрозил ему пальцем:
– М-м-м... Не надо, ты лучше пей!
– Да не хочу я пить!
– М-м-м... Знаешь, иди-ка ты отсюда!
Леванчук повернулся и, задевая худыми запястьями за обои, пошел в комнату. Он поспел как раз в момент, когда Фридман – не пьяный и не трезвый, а скорее благородно остекленевший – прощался с матерью покойного.
– А, Игорек... Пошел уже?.. Как же теперь без Гриши? Как же? – мать, встав, неловким движением пригребла к себе Фридмана за затылок и стала с ним вместе раскачиваться, как прежде раскачивалась с покойником.
– Теперь вот иди, иди... – говорила она, не отпуская его.
– Да, пора уже... На работу завтра рано... Я вот что хотел: часы бы мне забрать... – сказал неловко Фридман.
– Какие часы?
– Позолоченные, «Seiko»...
Мать непонимающе заморгала и выпустила затылок Фридмана.
– Я давал Грише часы... тогда... весной... Увидел их на мне и загорелся. Вы же знаете, как он всегда загорался, – поспешно пояснил друг детства.
Мать молчала.
– Вон и Катя подтвердит, что это мои часы... Я бы