Хроники Белого Ворона-3: ВЫБОР – БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ! стр. 104
разбредутся по всей округе — лови их потом.
— Давайте. А «синих»?
— А «синих» на завтра. И так уже стоять сил нет.
ИЗМЕНЁННЫЕ
Кельда
За день оставшиеся на сопке гномы (оказавшиеся в выгодном положении по причине наличия у них топоров) развили бурную деятельность и сгородили столько шалашей, что должно было хватить с запасом даже и на вывезенных из башни превращённых. Правда, синий светящийся вал из застывших фигур внушал некоторые сомнения — мужики попытались хоть примерно посчитать, и всё получалось разное, но по-всякому больше тысячи. Но — это будет уж завтра, вот там и будем посмотреть.
Глубоко к вечеру из Серого Камня подошёл обоз.
Мужики оперативно начали ставить палатки — пять больших армейских палаток с утеплённым мягким дном. В них распределили ребятишек. Уж лучше так, чем на голой земле в чистом поле.
Поварихи разворачивали полевую кухню, уже стояло несколько раскладных столов, и девки начали споро раздавать пироги и бутерброды. Валентина потрясённо смотрела на толпу почти из двухсот ребятишек, обряженных во взрослые серые, подвёрнутые в рукавах рубахи. Они пришли и сели, куда им было сказано. Никто не плакал, ничего не спрашивал и не просил. По-моему, не все и понимали по-русски. Только следили за нами большими глазами. Да и прочие возвращённые в человеческий вид вели себя странно, как пыльным мешком пришибленные.
Ладно, разберёмся.
Вова где-то носился и решал дела, неугомонный.
Мы с Кирюхой занимались изменёнными, попросив ведьмаков (наконец-то почувствовавших себя немножко в своей стихии) отловить и доставить нам последних бродящих тварюшек. Натурально, те, что оказались не погружены во временной стазис, а просто потеряли внешний контроль, начали уже расползаться.
ЛЕЧЬ ДА ПОМЕРЕТЬ…
Кельда
Я сидела с пирожком в руке и никак не могла заставить себя откусить. В голове вертелось столько ужаса, налезающего друг на друга, что хотелось лечь и тихонько помереть. Или зажмуриться до пятен в глазах и визжать, заткнув уши руками, чтобы перестать это видеть и слышать…
Валя подсела рядом.
— Оль, а может тебе чего крепенького?
— А ты привезла?
— Ага! — она заторопилась, притащила бутыль с саламандрой на картинке. И с брусничкой. Объём 0,75 — старый советский стандарт. Насыщенно-красная жидкость оставляла не стенках густые потёки. Как кровь. Вот, бл**ь, насмотрелась…
Валентина откупорила пробку.
— Тебе в чай?
— Стакан налей.
— Целый? — Валя вытаращила глаза.
Ещё бы, я ж почти не пью…
— Лей, мать, не спрашивай.
Первый стакан проскочил вообще без последствий, как будто морс. Валя недоверчиво вгляделась в моё мрачное лицо:
— Что… ещё⁈
— Лей.
Ну вот, вроде есть градус.
От костров с котлами закричали:
— Валь! Подь сюды!
— Щас, погодите! — она досадливо махнула и снова уставилась на меня.
— Да иди сходи, не развалюсь без тебя.
На лице поварихи отразилось сомнение, боровшееся с чувством долга.
— Ну Валь! Иди скорее! — заорали снова.
— Ладно, я быстренько! — Валентина побежала к кострам, поминутно оглядываясь на меня.
Я хмыкнула, скептически осмотрела остатки настойки и набулькала себе третий стакан. Всё же, баронессе не полагается пить из горла́. Наконец-то стало тепло, и жуткие мысли немножко отступили. Я привалилась спиной к дереву и уснула.
Новая Земля, окрестности озера Рыбка, 21.05 (сентября). 0021, ночь
Луна освещала чёрную, как нефть, поверхность озера. Было тихо, также тихо, как в лесу когда птицы замирают, видя охотника. Откуда-то раздался осторожный тихий плеск. Замер. Потом повторился ещё раз, ближе. По позвоночнику поползли липкие холодные мурашки. Я напряжённо вглядывалась в воду и вдруг поняла, что это не вода вовсе, а кровь… Поверхность разлетелась тучей липких брызг, из которой на меня распахнутой пастью с острыми и кривыми, словно у глубоководной рыбины, зубами вылетела безглазая, наполовину облезшая некромантская голова.
Я закричала и проснулась.
— Любимая, что⁈
О, боги! Я судорожно вцепилась в мужа. Сон, всего лишь сон… сердце колотилось так, как будто собралось вырваться из горла.
— С-с-сон п-п-прис-снился, — с трудом выговорила я, стуча зубами.
Муж посадил меня к себе на колени и начал потихоньку укачивать, бормоча в макушку всякую успокоительную ерунду.
Он, оказалось, ещё и не ложился. Опасаясь, что я проснусь от перемещений, развёл рядом костёр, прикрыл одеялком и сидел, подпирая