За несколько лет до миллениума (сборник) стр. 77
песен исторгают у слушателя слезы, а слова других вызывают чувство гордости за свою страну? Откуда берется неведомая энергетика слова?
У деревьев слова сокровенней людских,
Потому что деревья немногое просят.
Им весною роса обливает листы,
И прожекторы зорь ослепляют их осень.
И деревья поют и тоскуют в тиши.
Человечеству дарят второе дыханье…
Хорошо бы послушать деревьев стихи
И поведать бы людям об этом стихами.
Энергетика эта из наших просторов, тех самых просторов, которые дают жизнь творчеству Макеева. Она рождена седым ковылем, что стелется под ноги коню, всполошным пряным привкусом прикушенной полыни, кугой, тихо шепчущей над сонной бузулуцкой водой, деревьями, вытянувшимися вдоль Бузулука, деревенским бытом, от которого поэт так и не отвык за годы городской жизни. Она — из встреч с интересными людьми, которых на веку В. Макеева было великое множество. Она из его души, которая любит окружающий мир и болеет за него.
Возьмите его книгу «Нет уз святее» и вы узнаете, что тревожит его в сегодняшней литературе, увидите краткие, но интересные портреты современников, окунетесь в деревенский быт с его хуторами, где все — земляки, а каждый второй — кум, где смотрят «Санта-Барбару» и лузгают семечки и где неспешно, но от заката и до рассвета работают на земле. И там он зорко высматривает молодые и не очень таланты, отмечая то котовского судмедэксперта Владимира Михотина, то клубную работницу Светлану Гунько, а то и вовсе ядреные частушки какой-нибудь бабки Матрены, в которых живет крестьянская душа:
Эх, ударить бы вприсядку,
Чтобы танца жаркий ток
Из носка метнулся в пятку
И обратно перетек!
Василий Макеев из совестливых людей, и это лучшая его аттестация как поэта. И как человека. И он плоть от плоти своей земли. И потому смело вводит в поэтический оборот слова родного говора:
Я все еще от века не отвык,
В моем двадцатом — страхи и привады,
Кулючу впрок, кочующий кулик
У кулича родительской левады.
О том, что тень свалилась на плетень
И к неминучей горестной досаде
Крестьянство обломали, как сирень
Сноровистую в сорном палисаде.
Но все же, осиян иль окаян,
Век близок мне не бомбою ато́мной,
А как хмельной колодезный ирьян,
В жару даримый матушкой укромной.
Сам он однажды сказал с некоторой горечью о себе и любимой родине:
Не бранил житья,
Не хвалил,
А людей квелил,
Красоту ломал копья,
И в итоге сих полумер
Голова моя
И страна моя
Поусохли вдруг на размер.
Я детей узнавал в лицо.
И душой в тернах
Широко шалил
В стороне от былых лесов.
И не зряч, не слеп,
Сыплю соль на хлеб
И сулю судьбе неуют.
Коль теряет крепь
Гулевая степь
И сверчки зарю не куют!
Вот он, веселый, отчаянный на фотографии в журнале «Отчий край» с копной пахучего сена на вилах. Тащит ведь и не надорвется! Вот ведь городской житель с живой крестьянской душой!
Читатели всегда ждут его стихов. Поэзия его пахнет чабрецом и донником. Иначе и быть не может — Хопер и Бузулук, откуда он родом, испокон веков были истинно казачьими местами. Удивительный поэт, которого любят и знают в России.
Снегирь на рябиновой веткеТатьяне Брыксиной… Впрочем, какое мне дело до ее возраста? Женщине ровно
столько