За секунду до выстрела стр. 140
за идею.
— А тебе, — услышала я свой голос как бы со стороны, — никогда не приходилось это делать? Убивать за идею? Нет?
— У меня чистые руки, — с некоторым пафосом ответил Владимир Николаевич.
— А я и не говорю, что ты лично брался за нож или спускал курок. Можно ведь и приказать. Сослать, посадить, расстрелять… Лес рубят — щепки летят. Если враг не сдается, его уничтожают…
— Даже если и лично спускал курок… Я, между прочим, воевал. Это для тебя война — далекая история. А для нас она продолжается. Мы, коммунисты…
— Партия прикажет — надо, комсомол ответит — есть, — пробормотала я себе под нос. — Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи.
— Майя, уймись! Я не желаю это слышать!
— Должность не позволяет? Или убеждения?
— Моя должность, дорогая, — это итог моих убеждений.
— Или — плата за них? Не смотри на меня бешеными глазами, я уже тебя не боюсь. Мне уже вообще ничего не страшно. Хорошо, возможно, Пьер тот, кем ты его считаешь. Не буду спорить о том, чего не знаю. Но ведь по большому счету вы оба — убийцы. Идейные. Разница только в идее, ради которой вы это делали, вот и все. Бедная Мари…
— Это ещё кто?
— Его невеста. Или возлюбленная, не знаю точно. В общем, его любимая женщина. Но он хотя бы любил! Он мог действительно попытаться сбежать, но предпочел умереть. А ты? Ради какой идеи ты губишь свою собственную жизнь? Про мою даже не заикаюсь.
— С чего это ты решила, что я гублю свою жизнь? Я сам её выстраиваю, не по чьему-то там приказу. И доволен.
— «Я вспоминаю, что, ненужный атом, я не имел от женщины детей и никогда не звал мужчину братом…» — вполголоса произнесла я.
— А эта бредятина откуда?
— Это стихи. Николая Гумилева. Расстрелянного, кстати, большевиками.
— Он был контрреволюционером.
— Возможно. Очень даже может быть… Но за что его сын провел двадцать пять лет в лагерях? За какую идею?
— Знаешь, тебе нужно писать романы. Тут тебе и любовь террориста, и расстрелянный поэт, и разбитое сердце… Послушай, котенок…
Впервые за весь разговор он назвал меня так. Как в той, уже почти прошлой жизни. Или он все-таки…
— Иди ко мне, котенок. Я виноват — должен был сообразить, что для твоей психики все это будет слишком сильной нагрузкой. Неужели ты думаешь, что я способен на подлость? Тем более по отношению к тебе?
Если я ещё была в состоянии парировать его колкости и грубости, то перед его нежностью я оказалась совершенно бессильной. Обаянию этого человека противостоять было невозможно. Особенно — когда его любишь.
— Да если бы я действительно хотел закончить наши с тобой отношения, я бы пришел и просто сказал: «Майя, прости, но больше мы встречаться не сможем. Я тебя не люблю». А я этого не говорил…
— Ты не говорил и о том, что любишь, — прошептала я, уткнувшись в его плечо и чувствуя, как все наши взаимные обиды и недоразумения становятся чем-то незначительным, если не бессмысленным. — Если бы ты хоть раз это сказал… Потом мог бы что угодно делать, как угодно не любить, я бы делам не поверила, потому что слово было, одно слово.
— Котенок, дело в том, что я должен скоро